Я живу в районе Нагатинский Затон с самого рождения, с 1975 года — уже 47 лет. Здесь я ходила в детский сад и училась в школе.

Примерно в 1972 году мама с бабушкой получили в этом районе двухкомнатную квартиру после расселения коммуналки на Белорусской. Переехали сюда в тогда еще новый дом где-то 1968 года постройки. В 1974 году мама встретила папу, они поженились, и через год появилась я.

В те годы жизнь в районе напоминала деревенскую. Вокруг наших домов еще сохранялась настоящая деревня: стояли деревянные дома, при них были огороды и фруктовые сады, бегали петухи с курицами. Мы с папой ходили через деревню гулять к реке. Спуск к ней был земляным — ни гранита, ни бордюров как сейчас. Зданий городского типа почти не было — кроме нескольких жилых корпусов и школы. Да и народ здесь жил простой, можно сказать, рабоче-крестьянский. Работали в основном на заводах — ЗИЛе, «Динамо», Судостроительном.

Даже во дворах панельных домов, таких как наш, были развешены веревки для сушки белья, на столах играли в домино, стояли турники, на которых выбивали ковры. С ними у меня связана одна история из детства. Родители рассказывали, что когда я была совсем маленькая, соседи так активно, так громко хлопали коврами во дворе, что мешали мне спать. Как-то раз, ночью, папа решил ликвидировать, скажем так, эти неприятные звуки — и выдрал турник, на котором все это происходило. Днем соседи погалдели по этому поводу и списали все на каких-то вандалов. Вкопали турник покрепче, залили цементом. Шум от выбивания, естественно, продолжился, и тогда папа взял инструменты посерьезнее. Он опять выкорчевал турник и решил утопить его в реке, чтобы уж наверняка. И вот папа тянет эту конструкцию по дороге, и тут, как в фильме, прямо напротив него останавливается милицейская машина. Выходит милиционер и задает резонный вопрос: «Что здесь происходит?» Папа объясняет, что так и так, маленький ребенок, спать не дают. Оказалось, что милиционер — наш сосед, и у него тоже ребенок просыпается от этого шума. Он предложил папе помощь, и в результате они вдвоем турник и утопили. С тех пор все стало тихо.

Возле каждого подъезда на скамейках сидели бабушки — старушки, которые все про всех знали. Помню, когда была ребенком и проходила мимо, они мне регулярно выдавали конфетки и разные вкусняшки. В какой-то момент я настолько обнаглела, что сама начала у них спрашивать, нет ли сегодня чего-нибудь вкусненького. Маме было очень неудобно, она всегда меня одергивала. Но у бабушек, как правило, был какой-нибудь пряничек или конфетка.

Еще у нас было очень чисто, это был, как бы сейчас сказали, «экологически чистый район». Люди содержали маленькие садики и огороды вокруг. Гуляя около дома, можно было спокойно набрать грибов — находили и навозники, и шампиньоны. Паслен здесь рос. Рядом с подъездом цвели яблони и вишни. Весь район был — цветущий сад. Именно таким он мне вспоминается в детстве.

В 1980 году, к Олимпиаде, было принято решение облагородить территорию нашего района и снести деревенские дома. Процесс этот был непростым: жители не хотели уезжать, тем не менее, когда я летом вернулась из детского пансионата, то увидела, что прежней деревни больше нет. В гранит взяли берег реки, уложили бордюры. Места приобрели более городской вид. Началось строительство многоэтажных домов. По современным меркам они были не очень большие, но нам тогда казалось, что это что-то огромное — в сравнении с нашими маленькими пятиэтажками.

Момент выселения деревенских жителей и застройка этих мест новыми домами действительно стали потрясением для всего района, для кого-то даже трагедией. Я была маленькой, но и я испытала шок, когда, вернувшись, увидела огромные котлованы, строящиеся корпуса. Однажды строительная бригада раскопала одно из деревенских кладбищ, и была целая история с бабушками и дедушками, которые в ужасе крестились и чуть ли не падали в обморок, узнав о случившемся. Соседские дети находили черепа, кости и бегали с ними по улицам, развлекаясь таким образом.

Практически весь район был полностью перекроен. Он очень сильно изменился тогда, в том числе в социальном плане. В нашем доме мы знали практически всех соседей, со всеми были добрые, сердечные отношения. Очень хорошо общались с соседями по лестничной клетке, вплоть до того, что они иногда помогали нашей семье материально. Все были примерно из одной социальной среды, и мы, дети, не чувствовали, чтоб кто-то сильно выделялся. В 1980-е в новые дома по расселению начали приезжать люди из центра — уже совсем городские, многие с хорошей работой, обеспеченные. Но душевная добрососедская атмосфера еще сохранялась. Окончательно она утратилась позднее, когда местные постепенно разъехались, а сюда стали переселяться из других регионов России.

Местом силы в районе для меня была моя школа № 504. Через нее я была кровно связана со всем районом, ведь все одноклассники жили здесь же, мы постоянно ходили друг к другу в гости. Кого я не знала по школе, тех знала по детскому саду. В 12–13 лет мы гуляли, бегали и играли по всем окрестностям, самостоятельно открывая для себя новые места, — сейчас мне удивительно, что родители не боялись нас отпускать.

Вплоть до пятого класса мы учились во вторую смену: из-за строительства новых домов мест не хватало. Я практически весь день проводила в школе: утром шла в группу продленного дня, основные занятия начинались с часу. Домой возвращалась уже под вечер и с таким графиком, конечно, не успевала ни на какие секции или кружки. Очень сложно было делать домашнюю работу: вечером времени на нее уже не было и предполагалось, что мы должны были делать ее утром, перед школой. Но утром мы обычно занимались своими детскими делами. В этом всем было очень много сумбура.

На территории школы был садик, маленький огород, кусты жасмина — такое приятное место, зеленое, цветистое. Совсем небольшой участок, но нам там было очень интересно. Была детская площадка с качелями, какими-то простыми каруселями. Мы с удовольствием играли там в прятки, много куда можно было спрятаться. Сейчас всего этого уже нет, все голое: выкорчевали деревья, выдрали кусты жасмина, все стало очень строго, территорию обнесли забором. Саму школу перевели ближе к реке, а в прежнем здании теперь художественный колледж. Я мимо него стараюсь вообще не ходить, для меня это большая боль. Это утраченное детство, утраченная юность. Я все равно продолжаю видеть там наш цветущий сад, продолжаю видеть яблони, за которыми мы прятались все детство. В моей памяти остался именно такой образ школы.

У нас в параллели было пять классов — «А», «Б», «В», «Г» и «Д», — и все огромные по количеству учеников. Я до сих пор с удивлением смотрю на наши школьные фотографии: наш класс вмещал 42 ученика! При этом классной руководительницей была, как я сейчас понимаю, совсем молодая девушка, ей было двадцать четыре года. И она как-то умудрялась справляться с таким огромным количеством детей, причем очень разных: серьезных конфликтов и проблем в нашем классе не было. Как ей это удавалось — для меня большая загадка.

Со временем, когда в район стало приезжать все больше людей из центра, состав нашего класса тоже начал меняться. Мы все носили школьную форму, так что на одежде социальные различия не сказывались. Это проявлялось скорее в том, что дети приносили с собой в школу: какие игрушки, какие сладости. У части одноклассников были сокровища в виде иностранных жвачек, что, конечно, было предметом зависти остальных. Но наши гениальные учителя умело сглаживали такого рода острые углы. Да и родители, видимо, понимали, что ребенка надо социализировать. Помню, что на дни рождения такие дети обязательно угощали всех одноклассников импортными конфетами. А в общении мы особенно и не чувствовали разницы.

Помню еще такой момент: классе в седьмом, вдруг стало очень модным носить кирзовые сапоги и серые ватники. В тот год вся молодежь в них ходила, и какое-то время район выглядел немного жутковато от этой серости.

В восьмом классе я перешла в другую школу — и моя районная жизнь немного затихла, я стала проводить здесь намного меньше времени. Потом университет, когда я вообще приезжала домой только поспать, максимум могла провести выходной. Все мои интересы уже были сосредоточены на учебе, на моих сокурсниках, у меня появились новые друзья. То есть я не уехала из района, но фактически перестала в нем жить, он в какой-то степени стал для меня чужим. Особенно когда мои школьные подруги начали заводить семьи и разъезжаться. Сейчас, спустя сорок семь лет, из моего класса в районе остались жить единицы.

Коломенское было стандартным местом для прогулок в нашем районе, да оно и сейчас им остается. Там были деревянные дома и сады — они, кстати, сохранялись довольно долго. Дома снесли, а сады не трогали. У нас даже был свой небольшой участочек, где росли груши, вишни, смородина, крыжовник. Мы за ним следили, выращивали там клубнику. Он нам остался от наших знакомых, которые после расселения деревни уехали из района. Были участки, за которыми продолжали следить их бывшие владельцы, которые получили квартиры рядом. В общем, в Коломенское мы ходили не только гулять, но и делами заниматься.

Когда я училась в школе, территория музея-заповедника выглядела довольно-таки дико: церкви находились в запустении, давно не реставрировались. Храм Усекновения главы Иоанна Предтечи был заколочен, внутри рос бурьян, пола не было. В детстве мы лазили туда в поисках всяких приключений — поднимались по лестнице на второй этаж, на крышу. Но это все, конечно, без родителей — с ними мы ничего такого не делали, просто гуляли.

Если посмотреть от церкви Вознесения на другую сторону реки, то там находились поля, засеянные свеклой, редиской, морковкой, причем очень хорошего качества. В школе нас отправляли на прополку этих огромных полей, тогда на ту сторону ходили паромы. Это был колхоз «Огородный гигант» — немножко странное по нынешним временам место. Сейчас сложно представить, чтобы практически в центре Москвы располагался колхоз, где выращивали редиску — крупную, вкусную, очень сладкую. Нам в качестве поощрения в конце каждого дня позволялось взять домой десять клубней. Вот такое неожиданное времяпрепровождение у нас здесь было.

В 1980-е годы центрами притяжения для местных жителей были два места. Первый — это продуктовый магазин «Диета», где во время тотального дефицита можно было ухватить что-то вкусненькое, какие-то деликатесы. Иногда там разворачивались баталии действительно серьезного характера. Папа рассказывал, как стоял однажды в очереди там, и тут вывозят тележку с маргарином, к которой сразу же устремляется толпа женщин. Он в первых рядах не полез: все-таки дамы. И вдруг он видит, как из этой группы вырывается с пачкой маргарина завуч нашей школы. У нее прическа взвилась, пуговицы расстегнуты — видно, что ее практически растерзали в толпе. Она увидела моего папу, и по ней видно было, как ей в этот момент стало неловко.

Еще там продавали очень вкусные сырные палочки — продукт, который я в современной России вообще нигде не могу найти. Вроде сейчас делают все то же, что и тогда было, но эти сырные палочки исчезли безвозвратно. Этот магазин в моих воспоминаниях всегда останется местом, где можно было купить эти вкусные сырные палочки.

Вторым важным местом в районе был магазин, который в народе называли «На втором этаже», там, где сейчас находится «Подружка». В нем продавалась косметика, но попытка ее купить превращалась в достаточно увлекательный и трудный процесс. Потому что косметику тоже «выкидывали» на полки лишь время от времени. Помню, как-то раз там появились в продаже облепиховый крем и перламутровая помада. Это был примерно 87-й год, перламутровая помада и синие тени были тогда мечтой каждой женщины. Очередь за ними растянулась часов на пять, в руки давали только по одной баночке крема и по одной помаде. Мало кто, конечно, мог позволить себе стоять пять часов, не отходя, так что на руках рисовали номера, чтобы потом ты мог вернуться на свое же место.

Еще был отличный магазин автотоваров, по-моему, один из немногих в Москве, где можно было купить какие-то автозапчасти, в том числе шины и покрышки. Мы всех своих друзей с машинами снабжали этим дефицитом, занимая для них очередь. Дружить с нами было выгодно.

Конечно, главным местом развлечения был кинотеатр «Орбита», туда всегда стояли очереди за билетами. Особенно большая мне запомнилась на фильм «Маленькая Вера».

Были, конечно, и ларьки с мороженым, пончиками, пивом. Помню, папа рассказывал, как при сносе деревенских домов под горячую руку попал и стоящий рядом пивной ларек. Он наблюдал картину, как на его развалинах сидел мужчина, горько плакал и пел: «Враги сожгли родную хату».

Для меня мир этого района замкнут. В нем есть такое парадоксальное сочетание: вроде и в центре, но есть такие места, которые нельзя назвать городскими, где сложно поверить, что находишься в Москве. Абсолютно деревенские, а то и лесные пейзажи — поля, деревья, тропинки, реки. Совершенно непонятный удивительный мир. Для меня наш район — это пространство, потерянное во времени. Здесь есть места, которые как бы скрыты от посторонних, такое ощущение, что про них забыли.

Например, у нас была уникальная женщина, местная знаменитость — баба Нюра. Я уже в детстве воспринимала ее как бабушку: она ходила в платочке, знала всех-всех-всех, была в курсе всего, что происходит. Десять лет спустя прохожу — сидит та же баба Нюра. Спустя двадцать лет — она же, ничуть не изменилась. Мы с папой даже шутили, что баба Нюра вечная, как будто она и не была никогда другой, молодой. Потом, конечно, время взяло свое.

Сейчас район меняется в сторону публичности, становится многонаселенным, шумным. Все облагородили, отреставрировали, изменили маршруты, появилась новая инфраструктура, построили две станции метро — вообще что-то неслыханное. Коломенское стало очень туристическим местом.
Одна моя знакомая как-то рассказывала историю про свою тетю: когда ее переселяли в Нагатинский Затон, она была в ужасе, жаловалась, что это какой-то отшиб, глушь, деревня на краю Земли. А теперь это такой современный густонаселенный район со множеством магазинов, супермаркетов, парков.
Наверное, молодежи это нравится. Мне, конечно, грустно: уходит мое детство, моя юность. Мир меняется. Недавно в трамвае разговорилась с одной девушкой, она меня спросила, не знаю ли я такого-то парня, и очень удивилась, когда я сказала «Нет». Понятно, поколения меняются, и тех, кого я знала, молодые уже не знают. Я вроде и в своем районе, но он уже другой.

Там, где у нас раньше был завод, — сейчас новый район. Я к этому отношусь спокойно, нейтрально: не может одно место в течение практически пятидесяти лет оставаться одним и тем же. Да, ностальгия есть, но время идет, ничего с этим не поделаешь. Мы ведь тоже привыкли к тому, что деревню снесли, что вместо нее появились многоэтажные дома. Мы это пережили и прежде новый пейзаж теперь воспринимаем как родной. Сейчас происходит то же, со временем мы примем и эти перемены.

Для меня недавним большим потрясением был снос бетонного забора на Затонной в сторону Кленового бульвара. Этот забор там стоял 45 лет. Мы всю жизнь прожили с этим забором, ходили мимо него по трамвайным путям в сторону метро. Казалось даже, что за ним какая-то другая реальность, что-то неведомое: шагнешь за него и случится что-то такое непонятное. Так что когда его снесли, это было действительно грандиозным событием. Вид района очень резко изменился.

Мне нравится жить среди девяти- и пятиэтажных домов. Я сторонница малоэтажной застройки — так более камерно, уютно. Новые дома, которые сейчас строят, меня страшат, напоминают заводы. Этот «Манхэттен» удручает. Дело еще и в том, что в малоэтажных домах до сих пор живут старые деревенские жители. Это видно по садикам, цветам, кустиками, которые они продолжают здесь высаживать. Я думаю, с их уходом и последний дух деревни Нагатино сгинет.

Мои корни тянутся из города Рогачева Гомельской губернии ― сейчас это Беларусь. 1920-е годы были тяжелые. В Рогачеве нечего было есть, дед отправил сына, моего отца, в Петербург и наказал представиться там беспризорником. Он так и сделал ― его устроили в фабрично-заводское училище. Отец получил специальность слесаря, работал на каком-то местном электрозаводе. Потом на этот завод приехали аксакалы из Москвы и попросили отца с ними поехать, он согласился. Устроился наладчиком американских автоматов для производства ламп накаливания на Московский электроламповый завод (МЭЛЗ). Освоил иностранный станок, а потом поступил учиться в техникум. Он вспоминал, что на него тогда смотрели как на идиота. Зачем в техникум? А он его окончил и стал сначала механиком цеха,
а потом и начальником.

Мой отец был неплохим молодым специалистом. Ему дали комнату в корпусе заводоуправления в четвертом подъезде, это было еще до войны. В 1945 году он женился на моей маме и привел ее в эту комнату, в коммуналку, естественно. Родился я в 1946 году в роддоме на Синичкиных прудах и потом жил здесь, на территории завода, лет до восьми. Бабушка водила меня гулять в скверик. Каждый раз, когда я его проезжаю, вспоминаю бабушку.

В то время все заводские свалки принадлежали детворе. Что может быть для пацана лучше, чем заводская свалка? У меня был трехколесный велосипед и все добытое богатство я на него навешивал. Во дворе из разных заводских деревянных ящиков мы строили шалаши. Мое детство пришлось на начало 1950-х годов ― это было бедное и достаточно криминальное время. Старшие ребята учили нас бегать в шестой стекловаренный цех и тырить маленькие экраны для специальных электронно-лучевых трубок. Они их потом ходили на Преображенский рынок продавать. Нам за работу платили мороженым и конфетами.

Еще помню, что в проходе между кладбищем и рынком буквально в несколько рядов лежали, стояли и сидели покалеченные на войне и просили милостыню. Страшно было там ходить... Потом они, конечно, исчезли.

На территории завода я жил до конца первого класса. Школа была на Девятой Роте. Когда мне надо было идти во второй класс, из нашего дома устроили китайское общежитие.

Мы передавали китайцам вакуумное производство, чтобы они у себя его наладили, так что они к нам прислали рабочих учиться. Меня тогда поразила их работоспособность и трудолюбие. Мы жили на первом этаже, а их начали заселять с последнего. Вот один идет вниз по ступенькам и произносит русские слова ― русский язык им надо было в обязательном порядке учить. Спустится и всегда поговорит с малышней в песочнице ― тренируется. Моей маме, она на заводе работала, даже пришлось их обучать. Ее тоже поразила их старательность. Потом наше государство раздружилось с Китаем, и в доме были разные заводские конторы, профком, партком.

Моя мама пришла на МЭЛЗ в 1941 году, а через год издали приказ о демобилизации работников электронной промышленности. Поняли, что не прожить без раций, миноискателей, локаторов и приемно-усилительных ламп. Отца этот приказ настиг только в 1943 году, а через два года его от завода отправили за оборудованием из Германии. Много чего оттуда привезли: станки, оборудование.

На углу, ближе к железной дороге, напротив особняка Носова, был гастроном. Когда я был маленький, мать меня оставляла около рыбных прилавков, а сама шла за покупками.

На прилавках все было: икра черная, икра красная. В этом отделе было мало посетителей ―
все слишком дорогое. Я уже и не помню, хотелось или не хотелось мне это попробовать,
но было красиво. По праздникам все советские семьи могли позволить себе купить такие конусные баночки черной икры. Из-за дефицита посуды баночки потом использовали как розеточки для варенья.

В первом классе я ходил в мальчуковую школу, а со второго класса перешел в другую, где уже мальчики
и девочки вместе учились. Мне там не понравилось, потому что все такие большие были, могли
и толкнуть. Я учился хорошо, но в школе не любил находиться. В классе четвертом я по книжке начал изучать самбо ― теоретически, практики у меня никакой не было. И вот однажды один парень начал надо мной издеваться. Тогда я применил один прием из книжки, но ошибся, и обидчик мой врезался в пол. Плохо получилось, неправильно, я больше так не делал. Постепенно мне в школе стало почему-то неинтересно. Родители это просекли, и после окончания седьмого класса в 1960 году отправили меня
в заводской техникум на очное отделение. Готовили в нем специалистов не только для МЭЛЗа,
но и специалистов по оборудованию и технологии электровакуумного производства, а также техников
для полупроводниковой промышленности. Главная прелесть этого места была в том, что там халтурили многие заводские инженеры. Мы ходили на экскурсии на завод и они нам все на рабочем оборудовании показывали и объясняли. В техникуме нас научили самому главному ― учиться самостоятельно. Я не хочу сказать, что это было легко. У нас была такая система: мы могли болтаться в течение семестра,
но сессия ― святое дело, ведь от сдачи экзаменов зависела стипендия. На последних курсах я получал
45 рублей: из них 20 рублей я отдавал родителям, а на остальное гулял.

Кроме того, Никита Сергеевич Хрущев придумал в свое время замечательную вещь: всех очных студентов на последнем курсе переводили на вечернюю систему обучения, чтобы они могли работать. Естественно, я пошел на завод. Первые четыре месяца был учеником у мастера, потом сдал на разряд.

После техникума я хотел поступить в институт, но не получилось. Я понял, что школьную программу за три дня не подниму ― нам плохо преподавали физику и математику. Я стал усиленно заниматься и на следующий год поступил в РТУ МИРЭА, тогда это был Всесоюзный заочный энергетический институт подготовки и усовершенствования инженеров. На первых трех курсах замечательный заводской профсоюз организовал для нас обучение на заводе. Математику, физику и другие общеобразовательные предмет проходили на МЭЛЗе.

Из техникума по распределению я попал в конструкторское бюро полупроводникового машиностроения, из которого потом вышло НИИ «Дельта» на Щелковском шоссе. Я там отработал, наверное, пять лет, получил должность инженера, потом снова вернулся на МЭЛЗ. В бюро мне очень нравилось работать. Тогда о полупроводниковом машиностроении практически никто не имел ни малейшего представления, так что там было много молодежи. Со своей первой женой я там и познакомился. У нас родилась дочка, сейчас ей уже 47 лет и у нее четверо детей. Мы с женой жили у метро «Новогиреево» в однокомнатной квартире. Я встал в очередь, чтобы получить жилье, а мне сказали, что дом строится и заедем только через три года. Но потом у меня появилась возможность заработать дополнительные деньги на олимпийской стройке. Я добавил к ним заводскую зарплату, которая все это время мне начислялась,
и купил квартиру.

Я пришел на завод после «Дельты» в 1968 году. В основном Московский электроламповый завод производил лампы накаливания. Со временем стали выпускать не столько бытовые лампы, сколько военные радиолампы, автомобильные, самолетные, позже ― приемно-усилительные лампы для приемников, телевизоров, да для чего угодно.

Для производства использовалась уникальная техника. Например, пентод (одна из разновидностей вакуумной электронной лампы) состоял из трех частей ― катод, накрученные на него три сетки, а сверху ― анод, цилиндр. Нить накала нагревает катод, катод порождает электронную эмиссию, и за счет температуры из катода вылетают электроны. Электроны под действием электрического поля летят к аноду, но по дороге они контролируются этими тремя сетками. Чтобы минимизировать тело нагрева в пентоде использовали довольно сложный прибор ― машину Крышика. Машина Крышика автоматически наматывала спираль, потом из этой спирали она наматывала биспираль, то есть спираль в спирали, а затем наматывала триспираль. Так тело нагрева становилось мизерным и получалась лампа-пентод со стеклянным вакуумным корпусом размером с мизинец. Молоденьких монтажниц, которые все это монтировали в единую конструкцию, подбирали специально. У них должно было быть очень хорошее зрение, чтоб можно было эти лампы собрать. Для соединения деталей они использовали миниатюрные сварочные аппараты.

В 1970-х мы перешли на АСУ ТП ― автоматизированные системы управления технологическими процессами, то есть компьютерное управление с выводом на дисплеи. Сейчас этим никого не удивишь,
а тогда это было в новинку! В самом начале 1980-х уже появились одноплатные микро-ЭВМ. И на них мы сделали полностью автоматизированную установку формирования фотокатодов. Фотокатоды ― это то, что сейчас называется прибором ночного видения. Он улавливает фотоны, усиливает и переводит их
в электроны и на люминесцентный экран. К оптическому прицелу присоединяется этот прибор ночного видения, который видит тепловую инфракрасную картину мира и помогает нам видеть в другом диапазоне. Фотокатоды использовали для танковых и других оружейных прицелов. На расстоянии километров сорока такой фотокатод видит свечку.

Каждый год разливалась речка Хапиловка и затапливала снаружи ползавода. Завод сам не затапливало, так как у всех заводских стен, которые ниже мраморной проходной, устанавливали двухметровые двухслойные щиты с чем-то вроде глины или земли. А вот ниже этого подъезда, когда была особо бурное наводнение, плавали на лодках. Подвалы практически всех домов до железнодорожного моста заливало, людей оттуда выселяли. Когда вода отступала, они опять возвращались и еще до лета высушивали свои жилища.

Инфраструктура у завода была богатая. Детский садик был недалеко от завода по дороге к Преображенскому рынку. Можно было отвезти ребенка ― и тут же на завод, а по дороге домой забрать. В этот садик ходила моя младшая сестра. В здании была веранда. Дети на ней спали в спальных мешках при открытых окнах даже зимой. Потом появился второй садик в районе Измайлово, а выездной сад находился в районе подмосковного города Вереи.

Турбаза стояла в районе Учинского водохранилища, напротив Аксаково. Завод купил списанный пароход «Радищев», поставил его к берегу. Пароход ― это сразу и кухня, и каюты, и залы. На берегу постепенно построили кухню, столовую, а пароход потом порезали, он уже сгнил, и сдали на металлолом. На турбазу можно было за символические деньги на две недели поехать отдохнуть.

Заводские соревнования и спортивные занятия проходили на стадионе в городке имени Баумана, где дачная резиденция царя Алексея Михайловича на острове. Заводской санаторий был в Хотькове. Путевку на лечение получали в профкоме по медицинским показаниям. Поликлиника стояла прямо напротив завода: лечили зубы, принимали терапевты ― полный набор специалистов. Столовых было с десяток, а если пройти по переулку напротив Мраморного проезда, то буквально через один квартал будет двухэтажное здание ― наша фабрика-кухня. Там был отдельный зал диетического питания на первом этаже. Я туда ходил, когда у меня начался гастрит. И все это бесплатно, естественно.

Первым директором ДК МЭЛЗ был Сережа Стеркин. «Если у вас нету тети, ее вам не потерять…»
Его музыка, он был в 1970-ые достаточно известным бардом в Москве. Но Сережа умер совсем молодым от инсульта. Следующим директором был Сашка Вайнштейн. Он поставил дело на нужные рельсы ― к нам кто только не приезжал! Юрий Нагибин и Натан Эйдельман читали лекции, у нас была премьера фильма «Асса» с Сергеем Соловьевым. С потолка свисали такие вроде бы бумажные колонны, а потом я фильм посмотрел и понял, что это были коммуникативные трубы. Настолько это было ново и необычно, я был поражен.

В свое время вышла книга «Завод и люди». Там есть история про общество «Проводник». Сначала заводы у них были где-то под Ригой, а когда к ним фронт стал приближаться, они решили, что пора переносить производство ― так появились корпуса на Генеральной улице (ныне Электрозаводская). Удивительно, с какой скоростью эти корпуса были построены. Даже сейчас быстрее бы не построили, несмотря на подъемные краны и все эти бетономешалки. Естественно, в революцию строительство была заброшено ― успели построить три с половиной этажа. Потом кто-то из нашего начальства, чуть ли не Владимир Ильич, проезжал по Генеральной улице и удивился, что за недострой такой. Тут же достроили до четырех этажей и устроили там электрокомбинат. Должен был реальный замок получиться, но когда достраивали все упростили. Но вот этот центральный въезд красавец ужасный!

Я живу в доме по адресу Судостроительная, 14/16 с самого рождения, с 1971 года. Дедушка работал на ЗИЛе и в 1966 году получил от предприятия трехкомнатную квартиру. В нее въехали большой семьей — вместе с моими родителями и моей старшей сестрой. Есть смешная история, связанная с их переездом сюда. Перед заселением нужно было убраться в квартире. Мама не могла, сидела с грудным ребенком, и бабушка поехала одна. Целый день мыла окна, очень устала, но была довольна, что все сделала. На следующий день они вернулись уже с дедушкой. Зашли в квартиру, а все окна грязные. Дедушка спросил, где же была моя бабушка. Оказалось, что она помыла окна в соседнем доме: все квартиры были открыты, а дома очень похожи.

В нашем доме, да и вообще в то время, люди жили дружно. Когда я была маленькой, около каждого дома стояли специальные столы, где люди играли в домино. В основном, это были дедушки. Они собирались за столами, а бабушки все высаживались на лавочки перед подъездом. Еще помню, что когда кого-то провожали в последний путь, то всегда вызывали оркестр. Сейчас это кажется невозможным. Если в доме кто-то умирал, то каждая квартира давала какую-то денежку. А потом все, кто хотел, приходили и провожали покойного, стояли у подъезда, когда его выносили под музыку. Меня в детстве это пугало, но я все равно смотрела. Я жила, да и живу, на пятом этаже, и мне всегда все было очень хорошо видно. Если кто-то женился, то тоже обязательно все собирались, требовали выкуп от жениха, все как надо. Я выходила замуж в 1993 году, и какое-то количество местных бабушек, которых тогда уже было немного, пришли посмотреть на нас, чем привели в ужас моего мужа: ему и так не по себе, а тут еще эти бабушки.

Всегда был открыт чердак в нашем доме, и мы много времени проводили на крыше. Залезали туда совершенно спокойно. Было интересно, мы там ничего такого не делали. Иногда играли в салки или в прятки — но это больше для того, чтобы потом было, что рассказать. Мол, что ты делал на крыше? Не будешь же говорить, что сидел ногами болтал. Нужно же было чем-то потрясти в своем рассказе.
Рядом с домом у нас был такой центр притяжения: там, где сейчас трамвайная остановка и парковка велосипедов, стояла палатка с квасом и пивом. Все с нетерпением ждали лето, всегда очередь выстраивалась: мужчины стояли в одно окошко за пивом, женщины в другое — за квасом. И я тоже стояла. Очень вкусная пенка была у кваса!

Со временем, когда старшее поколение начало уходить, в районе стало больше новеньких. Конечно, сейчас у нас с соседями уже нет такого общения, но мы приветливо здороваемся. Иногда делимся яблоками друг с другом. Мужчины, которые на рыбалку ездят, могут поделиться уловом.

В моем детстве деревня еще не была разрушена, и мы с родителями любили гулять среди красивых деревянных домов. Их было очень интересно разглядывать: они имели высокие каменные подклеты, резные наличники, украшения над воротами. По аналогии с ними сделали Усадьбу коломенского крестьянина. Сейчас я смотрю на старые фотографии в музее и вижу, что у домов покошенные заборы, они все полуразрушенные. Но мне деревня запомнилась совершенно другой — очень аккуратной, нарядной. Особенно первый дом, который стоял на взгорке. Его хозяева летом всегда вывешивали клетку с канарейками.

Другое воспоминание того времени — процессии ряженых. Помню, они ходили в теплое время года. Кажется, родители говорили, что это были свадебные гуляния. У ряженых были костюмы с пришитыми пробками от пивных бутылок, желтыми и оранжевыми. Они шли и звенели ими, с головы до ног были увешаны этими побрякушками. Я их встречала раза три и все время очень пугалась.

Я смутно помню огороды на склонах реки, но, скорее, это были их остатки. Я запомнила это потому, что мы как раз в том месте ходили кататься с горки. Мой муж — мы учились с ним в одном классе — говорит, что еще были огороды около шлюзов, и, когда чистили реку, ил использовали в качестве удобрения. Еще, по его воспоминаниям, вдоль берега стояли гаражи для лодок, и ребята ходили туда на крыши ловить рыбу, было очень удобно.

Когда мы училась в школе, все уроки физкультуры проводились у церкви Вознесения. Мы катались на лыжах, у нас были всякие трассы, мы сдавали на них нормативы. Когда мне было лет девять, мы с подружкой решили однажды вечером покататься в Коломенском на лыжах — узнали, что там катаются наши мальчишки, мой будущий муж в том числе. Мы пошли вдоль Большой улицы. Пять вечера, зима, уже темнеет. Страшновато становится. Дома тогда были уже практически все разрушены, нежилые. Видим, возле самого крайнего дома стоит маленькая-маленькая фигурка. Как будто из сказки кто-то. Мы подъехали ближе, и оказалось, что это маленькая бабушка. Она нас увидела и спросила, куда мы. Мы ответили, что идем кататься на лыжах, на что она: «Быстрее разворачивайтесь! Вы что, не знаете, сколько здесь людей пропадает? Быстро-быстро!» Мы развернулись и бегом на лыжах обратно. Навстречу нам другая фигура, уже не маленькая, большая. Смотрим — какой-то здоровенный дядька. И идет он как раз около лыжни. Мы почему-то не догадались его обогнуть. У моей подружки была большая меховая шапка — ее мама работала в меховом ателье и постоянно делала ей какие-то изысканные головные уборы. Когда мы проезжали мимо, он как схватился за нее и говорит: «Отдай мне шапку!» Мы быстро от него уехали, очень испугались.

Моя мама работала учительницей начальных классов в школе № 838 около деревни, я к ней часто заглядывала и хорошо помню, как дома начали гореть. Часто их просто поджигали хулиганы. Было очень грустно и страшно смотреть за тем, как полыхают дома. Считается, что Коломенское снесли к Олимпиаде, но, видимо, последние деревянные постройки исчезли только через несколько лет. Дьяково снесли еще позже — кажется, в 1985-м году.

Я прожила в этом районе всю жизнь, и могу сказать, что пока не вижу значимых изменений в худшую сторону. Массовая застройка жилыми комплексами только сейчас начинается. У меня есть ощущение, что район не сильно изменился за эти годы. Да, пропадают какие-то точки, но я бы не сказала, что они знаковые. Очень изменилось Коломенское. Это сейчас там все культурно и красиво. А раньше это было абсолютно запущенное, дикое место, хотя в этом была своя прелесть. Я заканчивала школу, как раз начались всякие свидания. Цветущие сады, тропинки вместо дорожек, соловьи. Очень романтично.

Сейчас вот застраивается территория бывшего судостроительного завода. Мне удалось там побывать однажды. У нас был друг-милиционер, который провел нас на территорию ночью. В заводи на ремонте стояли корабли, как будто спящие — очень красивое зрелище. Мы ходили на остров, где шлюзы, — прямо по льду. Поверьте, это того стоило. Я не знаю, что там сейчас, а тогда нужно было долго идти по лесу. Идешь, идешь по острову, и вдруг перед тобой резко вырастает сталинская архитектура. Очень атмосферное место. Никого вокруг нет, кругом леса и сталинский ампир без всяких недостатков. Уже когда я заканчивала школу, мы ходили на песчаный пляж возле шлюзов. Тогда что-то делали с песком, и там был очень хороший песчаный берег. Правда, когда ты выходил из реки, ты был весь как будто в земле, это было не очень приятно.

Еще один сталинский дом стоит на Судостроительной улице. В нем раньше был маленький магазинчик «Молоко» — в торце, который выходит на магазин «Подружка». Там всегда было очень ароматно, я любила в него ходить. На стене торца висело огромное панно, кажется, из красных деревянных реек, и белыми буквами написано «Слава такому-то съезду КПСС». В этом доме располагалось руководство лагеря.

Другой мой любимый магазин — «Кулинария» — находился на той же улице в доме № 9. Мы с подружкой часто заходили туда после школы, так как ей мама давала задание купить что-то домой. Там тоже очень вкусно пахло — продавали разнообразные котлеты, иногда что-то сладкое, но пахло именно мясом, очень аппетитно. Я до сих пор такого запаха не чувствовала нигде. Мне всегда хотелось что-то купить, но моя мама презирала готовую продукцию.

Одно из приятных воспоминаний у меня связано со школой. Я училась в 463-й, и у нас была очень хорошая учительница биологии. Она разбила небольшой огород и цветочный сад. С удовольствием вспоминаю — идешь в школу, а из этого сада пахнет бархатцами, для меня это запах осени. Может быть, из-за этого я сейчас так люблю выращивать цветы. Еще мы около школы посадили березки и потом по собственной инициативе приходили ухаживать за ними — подвязывали, смотрели, не повреждены ли ветки. Они и сейчас частично на месте. Целая березовая роща, даже не верится, что я видела эти деревья маленькими.

Была у нас в детстве своего рода достопримечательность на проспекте Андропова. На березу у дома 31к5, которая и сейчас там растет, кто-то повесил большой скворечник. У него было пять этажей и еще больше входов — каждый был подписан, у каждого была своя жердочка. Получились такие как бы квартиры. Во многих жили птицы и, что удивительно, друг другу не мешали. Такой коммунальный скворечник. Он там висел очень долго, и я все время его вспоминаю, когда прохожу мимо.

У меня была очень хорошая семья, очень хорошие родители, но они много работали, и на совместные прогулки времени не хватало. Да и было столько друзей, что и необходимости в этом не было. Гуляли сами. Раньше дети становились самостоятельными раньше, чем сегодня. Один раз моя подружка позвала нас в свой дом, в шестнадцатиэтажку на Кленовом бульваре, обещав показать щенков. Мы поднялись на технический этаж, который выше 16-го. В стене была маленькая дверь, совсем как от счетчика. Она ее открыла, мы пролезли и оказались в месте, похожем на запасную шахту лифта — провал, а на нем натянута сетка. На ней лежали щенки. Мы потянулись к ним, стали умиляться, и никто из нас даже не испугался, что мы сидим над пропастью. Подруга недосчиталась одного щенка и подумала, что он уполз в соседнее помещение — чтобы попасть туда, нужно было пролезть между лопастями вентиляции. И мы полезли. Помню, винт крутится, а мы лезем. Щенка так и не нашли, зато изучили все потайные места чердака.

Из развлечений еще ходили в кино. Стояли в очередях — на хороший фильм было трудно достать билеты. Хотя не могу сказать, что ходила часто: я в очередях стоять не любила. Но помню, как было обидно не попасть, если фильм интересный. Когда мне было 12, в прокат вышел фильм «Тутси» — его сейчас крутят иногда по телевидению, правда, я так ни разу и не посмотрела его от начала до конца. Его разрешалось смотреть только с 16 лет. Все мои одноклассники всеми правдами и неправдами на него прошли. Мы с подружкой тоже собрались, надели самое нарядное. Родители мои пошли с нами, но даже их заступничество мне не помогло — пустили всех, кроме меня. Еще помню, что перед кинотеатром была площадь. Там была эстрада, на ней проводились праздничные концерты. Ее убрали совсем недавно, еще десять лет назад она стояла.

Сейчас я очень люблю набережную вдоль реки, Нагатинскую, гуляю там с собакой. Там очень хорошая парковая зона, поставлены столы для пинг-понга, тренажеры, большое зеленое пространство. Я вижу по группе района, что люди очень любят свой район, расстраиваются, что планы реновации существенно его изменят. Все за этот район держатся, ценят, что он недалеко от центра, что он зеленый. Скоро у нас будут строить мост через реку, Бирюлевскую линию метро, и под это вырубать Кленовый бульвар. Из-за этого все жители стоят на ушах. Мне очень нравится, что есть активисты, которые борются буквально за каждое дерево, хотя их мало, кто поддерживает, увы. Людям дорог их район, они считают его своим большим домом. Я тоже так его воспринимаю, но на активную борьбу у меня, к сожалению, нет времени и запала.

В 1976–1981-е годы я училась в Московском государственном историко-архивном институте (сейчас входит в состав РГГУ). В то время студенты всех вузов участвовали в сельскохозяйственных заготовках в сентябре — это называлось «трудовым десантом». Вместо учебы нас отправляли на уборку урожая, но назвать каникулами обычную пятидневную работу с понедельника по пятницу было сложно.

Судя по всему, у нашего института был договор с совхозом «Коммунарка», куда нас и направляли. Это было целое мероприятие! «Беляево» была ближайшей станцией метро к совхозу, а далее надо было добираться рейсовыми подмосковными автобусами. В первый раз мы поехали на организованном транспорте с чемоданами, а дальше — сами. На выходные многие, как и я, возвращались домой. Тогда я жила в Балашихе, поэтому, чтобы попасть домой, приходилось пересечь всю Москву, а это полтора-два часа в одну сторону.

Распорядок у нас был стандартный: в восемь часов утра завтрак в местной столовой, затем надевали рабочую одежду, выход, транспорт, распределение. У нас был сопровождающий «комиссар» — преподаватель вуза. Он общался с администрацией совхоза, получал наряды и делил, какие группы на какое поле отправить. В середине дня мы прерывались на обед, а после — опять в поля.

Осенью погода портилась довольно часто. Шли дожди, вещи сохли почти сутки, а если мы заболевали, то отлеживались в тепле, но если не помогало, уезжали домой.

Мальчиков у нас было не очень много. Их часто отправляли работать то ли в гаражи, то ли в конюшни, еще они что-то связанное с техникой делали. А девочек направляли в столовую, на подсобные работы — картошку чистить. Но наши силы нужны были и в полях, где девочки собирали картошку в мешки, а мальчики оттаскивали их в трактор и забрасывали в кузов.

Конечно, в совхозе были романы и страсти, когда кто-то бежал топиться в ближайший пруд, а все остальные спасали. Ну а как без этого? А еще у нас была неплохая агитбригада в институте, которая ездила с выступлениями по разным точкам, в том числе заезжала и к нам. Выездные концерты они устраивали как бы для работников совхоза, но мы туда тоже ходили. Это было приятно слушать. У меня была хорошая компания, причем женская. Мы очень самодостаточно проводили свободное время, оборудовали себе отдельную каморочку, где играли в карты — мое любимое занятие. А ходить по центральным улицам совхоза было не очень интересно — мало жителей, улицы пустые.

Нам платили небольшие деньги. Но за месяц, который проводили в совхозе, мы получали еще и студенческую стипендию. Обычная была 40 рублей, а когда сдавал сессию на все пятерки — 50 рублей. Не то, чтобы хватало, даже если живешь с родителями. Но это были наши личные деньги, которые мы могли позволить себе тратить так, как считали нужным: можно сходить в ресторан, доехать на такси до дома. Но надолго на красивую жизнь не хватало.

В Коммунарке деньги мы тратили на еду — и сигареты. В 1970-е курили все, например, «Столичную» и «Яву». В тот момент появились сигареты «Ява 100», они были длиннее обычных. А когда в 1976 году состоялся советско-американский космический полет, то стали выпускать «Союз Аполлон». Хорошие были сигареты. Изначально, по-моему, в них был американский вирджинский табак. Но потом уже появились всякие разные добавления. Из импортных были болгарские сигареты. «Ява» стоила 30 копеек, «Столичная» — 40 копеек. Самые лучшие сигареты назывались «БТ» («Булгартабак)». Они стоили 80 копеек, и это было дорого.

Недавно я была в Коммунарке, но вообще ничего не узнала — теперь это город с многоэтажными домами.

Интервью скоро появится! :)

Первые 35 лет своей жизни я прожил в коммунальной квартире на Новослободской. Я коренной москвич. Мои родители были медиками, учеными очень высокого класса. Я тоже окончил мединститут, прошел полный курс, получил диплом.

Интерес к химической физике у меня проявился в 1968 году, когда я был еще студентом Института имени Н. И. Пирогова и познакомился с моим будущим научным руководителем Кириллом Ильичом Замараевым — блестящим ученым, который позже переехал в Новосибирск. К сожалению, он рано ушел из жизни, в 1996 году в возрасте 57 лет. Когда я готовился к защите дипломной работы у Замараева, он сказал, что я могу поступать в аспирантуру Академии наук СССР. Мне пришлось посоревноваться с МИФИ, Физтехом, и я поступил в аспирантуру ИХФ по специальности «физическая химия». Мою работу проверял профессор Виктор Яковлевич Шляпентох, и когда Замараев спросил у него, какую оценку он поставили Кокорину, тот сказал, что пять. Замараев рассказал, что я окончил медицинский институт, и Шляпентох, у которого было великолепное чувство юмора, ответил: «Пусть лучше Кокорин занимается энтропией, чем терапией». Вот так я оказался в Институте химической физики АН СССР.

В октябре 1973 года меня назначили председателем Совета молодых ученых нашего института. Молодым ученым в то время считался человек до 33 лет, потом подняли планку до 35 лет. В мои обязанности входило заниматься сотрудниками, которые вышли из комсомольского возраста: организовывать конкурсы, проводить внутриинститутские и межинститутские конференции. Именно в то время мне удалось убедить академика Виктора Николаевича Кондратьева, который курировал финансы в том числе, выделить деньги на награждение победителей конкурса молодых ученых ИХФ. Я защитил кандидатскую в январе 1974-го, а до этого, пока был младшим научным сотрудником без степени, получал всего 105 рублей в месяц. Поэтому подкинуть молодым 100 и даже 50, а то и 30 рублей было важно. Для института это были копейки, а для ребят иногда — половина месячного оклада.

В 1977 году Кирилл Ильич Замараев уезжал из Москвы, поскольку стал заместителем директора Института катализа Сибирского отделения АН СССР. Перед отъездом он сделал мне подарок, который я считаю одним из самых важных подарков в своей жизни: он представил меня Николаю Николаевичу Семенову. Ну и, как всегда, сказал: «Потянешь — твое, не потянешь — извини». Я — младший научный сотрудник, а он — директор института, академик, постоянный член президиума Академии наук, лауреат Нобелевской премии… Я его видел в основном на институтских собраниях.

Это был совершенно уникальный человек. На протяжении девяти с половиной лет я работал с ним в тесном контакте. Я старался не злоупотреблять его временем, поэтому при необходимости мог приехать к нему домой подписать бумаги и поговорить, или в санаторий «Узкое», или в Барвиху. Общение с ним — постоянные уроки жизни. Разные люди говорили про Семенова, что талант, гений… Я много думал об этом, и уже после смерти Николая Николаевича смог по-настоящему оценить его величие. Семенов — это явление. Я к тому моменту был знаком примерно с сотней членов Академии наук СССР. Ход их мыслей я мог понять. Да, они знали намного больше меня, они понимали глубже меня, их эрудиция была шире моей. Но ход их мыслей я понимал. Ход мыслей Семенова я не понимал почти никогда. Мне казалось, что он как-то не туда, не о том. А потом получалось, что это единственный правильный путь и единственно верное решение.

Он мог разговаривать с людьми совершенно других областей, например, с биологами, биохимиками. Я был свидетелем нескольких таких бесед, когда через 15 минут разговора с уважаемыми профессорами на высоком уровне, он мог сказать: «Подождите, подождите, не торопитесь, вот вы сказали так, но этого не может быть. Почему? Потому что этого не может быть!». Ему отвечают «Ну хорошо, но вот у нас эксперименты, у нас расчеты. — Проверьте ваши расчеты и эксперименты. Вам что нужно, поддержка нашего Совета? Хорошо! Александр Ильич, — это он обращался ко мне, — будьте добры, подготовьте комиссию, которая посетит учреждение, где работает этот профессор, а потом доложите мне результаты». Так вот, комиссия убеждалась, что где-то были допущены неточности. И Семенов всегда оказывался прав.

Вначале я думал, что не понимаю Семенова, потому что он мыслит очень высокими категориями. Скажем, Жорес Иванович Алферов, тоже Нобелевский лауреат и весьма уважаемый человек, с которым мы были в очень теплых отношениях — так вот, ход его мыслей я понимал. А про Семенова я потом понял, что он мыслил не высокими категориями, а наоборот, самыми базисными принципами физики и химии. Он их ощущал. Это было его дыхание. То, что очень сложно для рядовых ученых, включая профессору и так далее. Мыслить только законами сохранения, отталкиваться от них — это высший пилотаж.

Семенов был стройным, худощавым даже, из-за высокого роста немножко сутулился. А еще он был великолепным танцором. Блестяще танцевал все танцы, и прежде всего вальсы. Я сам видел, как он танцевал вальс на одном из институтских вечеров в Черноголовке, когда ему было 75 лет, в паре с его женой Лидией Григорьевной Щербаковой.

Нобелевскую премию по химии Семенов получил в 1956 году за теорию разветвленных химических реакций. При этом книга была опубликована еще в 1934 году — на русском и практически сразу на немецком и английском. Ее до сих пор можно считать одной из настольных книг современного ученого, который занимается газофазной кинетикой. Так вот, мало кто знает, что Семенов был первым из советских ученых, кто получил Нобелевскую премию. Физики только с 1958 года пошли. Институт химической физики был организован в 1931 году, когда Семенову было 35 лет. Но уже с 1929 года он был член-корреспондентом Академии наук, а академиком он стал в 1932 году и вскоре сделал свое фундаментальное открытие.

Из ученых трижды Героями Социалистического Труда за выполнение Атомного проекта СССР стало всего пять человек. Один из них Анатолий Петрович Александров, в будущем президент Академии наук СССР. Еще один ученый, которого тоже мы все знаем и уважаем, это Андрей Дмитриевич Сахаров. А остальные трое были из Института химической физики — ученики Николая Николаевича и сотрудники нашего института еще до того, как они полностью перешли в атомный проект. Это Юлий Борисович Харитон, Яков Борисович Зельдович и Кирилл Иванович Щёлкин. У самого Семенова не было медали Героя за атомный проект, он в то время был слегка в немилости у Берии из-за дружбы с ранней юности с Петром Леонидовичем Капицей, который был в опале. Сотрудникам института, которые занимались атомным проектом, было запрещено сообщать Семенову об испытаниях. Понимаете, дело в том, что атомный проект — это разветвленные реакции деления атомных ядер. И весь формализм математический и физический был взят из теории химических разветвленных реакций Семенова. Другие коэффициенты, другие величины, но матаппарат уже был готов. И в этом тоже величие Семенова: его разработка оказалась пригодной для работы с ядерными и термоядерными реакциями.

После этого Николай Николаевич оказался у истоков целого ряда научных направлений. Он был постоянным членом президиума Академии наук, даже когда уже перестал быть вице-президентом. Естественно, он был в курсе всего, что происходит и делается, обращал внимание на все, что с его точки зрения являлось прорывным. Например, такое направление, как химический мутаногенез — создание новых видов растений. В 1950-е годы Николай Николаевич пригласил в институт на должность заведующего лабораторией, которая очень быстро стала отделом, Иосифа Абрамовича Рапопорта. Он был фигурой мирового класса, основоположником теории химического мутаногенеза. Под его руководством было выведено множество новых сортов. Во время войны его трижды представляли к званию Героя Советского Союза и трижды не давали, вычеркивали из окончательного списка. Рапопорт единственный подполковник, который награжден орденом Суворова, а это генеральский орден, орден командующих. После дела генетиков в 1948 году Иосиф Абрамович оказался в глубокой опале. Когда ситуация стала посвободнее, Семенов пригласил его — конечно, он мыслил и как политик, понимал, когда еще нельзя брать человека, а когда уже можно. Например, зная о работах Трофима Денисовича Лысенко, он длительное время его не критиковал. Но когда понял, что можно, он одним из первых выступил с разгромом его теории на заседании президиума Академии наук СССР.

Где-то в начале 1960-х, когда страна стала заниматься не только электрификацией, но и химизацией, Семенов почувствовал, что в полимерах есть что-то для изучения именно с точки зрения химической физики. В то время его ученик Николай Сергеевич Ениколопов только что защитил докторскую диссертацию по закономерностям газофазной кинетики. Семенов предложил ему заняться полимерами, поскольку «там должны быть радикальные реакции». Была организована специальная Лаборатория полимеров. Потом это стало Лабораторией полимеров и композиционных материалов, а затем — отделом, который существует и сейчас. Его возглавляет академик Александр Александрович Берлин, научный руководитель ФИЦ ХФ РАН (сейчас мы так называемся).

Через пару лет Семенов увлекся другим направлением. Он пригласил к себе еще одного любимого ученика, в будущем академика, в то время доктора химических наук, Александра Евгеньевича Шилова. Николай Николаевич поделился с ним наблюдением, что растения каким-то образом фиксируют атмосферный азот, значит, это в принципе возможно. А азот очень инертен в химических реакциях — для того, чтобы провести химическую реакцию с молекулярным азотом, нужно приложить большие усилия. Но растения-то при нормальной температуре и нормальном атмосферном давлении это как-то делают! Поручил Шилову разобраться.

За пару лет особых результатов не было видно. И вдруг появляется статья конкурентов из Института элементоорганических соединений (ИНЭОС РАН), Марка Ефимовича Вольпина и Владимира Борисовича Шура. И вот они электрохимически при комнатной температуре и при нормальном давлении смогли получить химические производные из атмосферного азота. Полный переворот! В мире, не только у нас. Это первая статья, в которой показано, как атмосферный азот можно было при нормальных условиях трансформировать в химическое соединение, способное дальше вступать в различные химические реакции. Николай Николаевич серьезно поговорил с Шиловым. Дело в том, что объяснить механизм этой конверсии Вольпин в то время не смог. Шилов был талантливейший человек, по образованию химик-органик. Он у Семенова в аспирантуре стал заниматься газофазной кинетикой и сделал два настоящих открытия в этой области. И вдруг — чистая химия, которая к этому не имеет отношения. За полгода он дал объяснение тому, что наблюдали Вольпин и Шур. Была создана группа, они нашли новые реакции. Но все-таки он был вторым.

Еще одно направление, фундаментальное и одновременно обращенное в будущее, относится к энергетике. В конце 1960-х годов, Николай Николаевич очень заинтересовался преобразованием солнечной энергии. В начале 1970-х в журнале «Наука и жизнь» появляется большая статья Семенова «Об энергетике будущего». Почему популярный журнал? Потому что научные журналы эту статью не приняли. Даже у Семенова! Сказали, что это все фантастика. И вот он опять вызывает Александра Евгеньевича Шилова и поручает этой темой заняться. Шилов тут же организует группу, которая занимается фотопреобразованием световой энергии и фотокатализом. Очень талантливые, хорошие, яркие ребята, почти все с Физтеха и с химфака МГУ. В это время у Шилова появляется научный конкурент в этой области, Кирилл Ильич Замараев, который уехал в Новосибирск и первым делом организовал там группу, а впоследствии — Лабораторию химического преобразования солнечной энергии. Ее возглавил Валентин Николаевич Пармон, ныне академик. И вот начинается конкуренция Новосибирска и Москвы, где-то одни обгоняли, где-то другие, шли то параллельно, то по разным направлениям. Замараев и Шилов очень хорошо знали друг друга и были в дружеских отношениях. Поэтому, когда нужно было уже написать общую серьезную статью о развитии химического преобразования солнечной энергии, было принято решение написать ее вдвоем, чтобы не было спора о приоритетах. Так они и сделали.

Изучением преобразования солнечной энергии в те годы занимались локально — где-то одним аспектом, где-то другим. Существовали разные лаборатории: в одной изучали полупроводники, в другой — термопреобразование солнечной энергии, где-то занимались химией, где-то — биологией… У Семенова возникла мысль организовать некий общий центр для координации работ, и он в 1977 году инициировал создание при президиуме Академии наук Научного совета по изысканию новых путей использования солнечной энергии. Естественно, председателем стал он сам. Всего было пять секций, в каждой свой председатель секции, свои ученые-секретари. Но Семенову был нужен главный ученый секретарь этого Совета. Им был назначен я. Девять с половиной лет тесного общения с Николаем Николаевичем начались именно в тот момент, когда было собрано первое двухдневное совещание по солнечной энергетике. После смерти Семенова Совет существовал еще около пяти лет. Я его вел вместе с руководителями секций, двое из которых, Жорес Иванович Алферов и Кирилл Ильич Замараев, были одновременно и его вице-президентами, но оба они отказались стать председателями Совета. В это время у них уже были свои активно работающие Советы.

Мы работали совместно с Государственным комитетом СССР по науке и технике, там был Совет ГКНТ по возобновляемым источникам энергии. Мы вместе написали два пятилетних плана по возобновляемым источникам энергии. Внедрялось это по-разному. В первую очередь, так называемое прямое фотопреобразование на полупроводниках — это космические и наземные станции, в том числе большие. Но есть еще и термопреобразование — это панели, через них гонится тот или иной жидкий агент, и можно повышать и понижать температуру в зданиях.

Территория института мало изменилась. Но вот возникло длинное стеклянное здание в один этаж, его раньше не было. Там кто-то что-то снимает — я не вникал. Если идти из корпуса по липовой аллее, оно будет с левой стороны. Появился новый корпус и Институт биохимической физики РАН. А еще у главного корпуса нашего института был купол, который обрушился при пожаре в 2013 году. До сих пор денег на восстановление не нашли, несмотря на то что это памятник архитектуры и садово-паркового искусства федерального масштаба.

При Семенове на территории строилось много зданий, в том числе жилые — для сотрудников института. Николай Николаевич все это «пробивал» через Моссовет. Сначала жили все тесно, несколько семей в одной квартире — обычные коммуналки. В баню ходили неподалеку, до нынешней площади Гагарина, где сейчас МЦК. Тут ведь Москва уже кончалась, за железной дорогой. Все, что мы видим по Ленинскому проспекту, это послевоенные постройки. В конце 1940-х годов построили трехэтажный дом с колоннами, там поселились сотрудники-химфизики. В нем жили и Юлий Борисович Харитон, и Яков Борисович Зельдович, и Кирилл Иванович Щелкин, одно время — Владислав Владиславович Воеводский, Николай Маркович Эмануэль, академик-секретарь нашего отделения АН СССР, Александр Соломонович Компанеец и целый ряд других сотрудников института. В общем, там жили «мэтры».

Дети академиков обычно играли вокруг клумбы. Она была любимым детищем Семенова. Садовники сажали на ней только розы. Он обожал проходить мимо, любоваться, нюхать. Однажды заметил из окна, что какой-то аспирант сломал розы для своей девушки, распорядился выяснить, кто это. На следующий день тот был уволен. А спорить с Семеновым в таких вопросах было сложно. Он запросто готов был признать неправоту в науке, но вот в подобных вещах — нет. При нем на территории еще сделали оранжерею с роскошными цветами.

В здании бывшей усадьбы жил только Николай Николаевич. У него было что-то вроде флигеля. В середине здания института-дворца был купол, а с боков — по башенке. В одной из этих башен была квартира Николая Николаевича. На первом этаже — кухня, охрана, на втором этаже был проход через одну комнату, маленькую как бы шлюзовую камеру, прямо в кабинет Николая Николаевича. Он жил в этой квартире с женой и двумя детьми (заселялись в 1944-м, то есть дети уже становились студентами).

Институт отмечал все праздники, дни рождения своих выдающихся ученых. И для этого сочиняли капустники. Сценарии писал Виталий Иосифович Гольданский, также великолепно сочинял Владислав Владиславович Воеводский, очень много писал Лев Александрович Блюменфельд. Все — только в стихах, а дальше распределяли роли и разыгрывали. Кто-то играет Семенова, кто-то Зельдовича, кто-то Харитона и так далее. Хохот стоял! Ну и праздновали: лабораторный спирт был и для работы, и для праздников.

Все юбилеи Семенова и его награждения отмечались институтом. Он обязательно присутствовал, смотрел, смеялся от души над тем, как его представляют. Юмор был зубодробительный иногда. С нужным уровнем почтения, но не без подковырок.

Семенов очень много работал дома, а когда ему нужно было отключиться, он играл в подкидного дурака. С кухаркой, охранником или еще с кем-нибудь. Только в классического подкидного дурака и, как правило, вчетвером. Играл он профессионально, практически никогда не проигрывал.

Николай Николаевич Семенов умер в 1986 году. Вскоре начались тяжелые годы, и последующие директора тогда занимались прежде всего выживанием — своим и своих лабораторий. Целенаправленно работы в институте тогда велись только по закрытым тематикам и инициативным проектам сотрудников.

Что касается меня, я работал в разных направлениях. По мнению академика Анатолия Леонидовича Бучаченко, хороший ученый должен не реже, чем раз в восемь или десять лет менять область своих исследований. И результатом каждого периода должна быть монография, какое-то хорошее внедрение. А если нет, то тогда либо ученый не тянет сам по уровню поставленных задач, либо он задачи неправильно поставил и этим заниматься уже не должен. Нужно менять направление и не бояться. У меня, как я потом посмотрел, так и получалось — примерно раз в десять лет я менял направление своих исследований. Что-то, конечно, продолжал, «хвосты» тянулись: полимерами, например, я занимался около 20 лет, не меньше, потом перестал.

В ИНЭОС я попала, когда готовилась защищать дипломную работу в МИТХТ (Московский институт тонких химических технологий). Александр Николаевич Несмеянов, директор ИНЭОС, был академиком, президентом Академии наук, и конечно, многие учёные хотели поддерживать с ним отношения. Поэтому присылали ему дипломников для выполнения дипломных работ. Но хороших студентов отдавать жалко, а плохих — не достойно. Так выбор пал на меня: с одной стороны, я была хорошей студенткой, но с другой стороны, у меня уже родился сын, и пользы от меня было немного. Я тогда училась на кафедре лекарственных препаратов и работала в лаборатории профессора Николая Алексеевича Преображенского. Когда он входил в лабораторию, всем студенткам целовал руки. Поэтому мы, зная это, работали очень аккуратно. Во-первых, это полезно химику, а во-вторых, руки должны быть такими, чтобы не стыдно было подать профессору. Перчатки не надевали: разве можно в перчатке подать профессору поцеловать руку? Вот так научили нас работать чисто.

Николай Алексеевич Преображенский меня и отправил в ИНЭОС в лабораторию к Александру Николаевичу Несмеянову, а руководила моей дипломной работой Роза Борисовна Материкова. Она была непревзойденным химиком. Мои навыки работать чисто оказались очень к месту. Она была моим «микрошефом», а руководителем А. Н. Несмеянов. Он каждую неделю приходил узнать, что у нас нового, и мы рассказывали о работе. Потом я защитила дипломную работу и опубликовала по ее итогам две статьи. Несмеянов сказал, что мне нужно оставить свой институт и поступать в аспирантуру ИНЭОС. Я поступила сюда уже непосредственно к нему. Но моим «микрошефом» так и оставалась Роза Борисовна. Через семь лет я защитила кандидатскую диссертацию и осталась работать в лаборатории Александра Николаевича. Сначала лаборантом, потом младшим, старшим научным сотрудником. Руководила дипломниками и аспирантами. Когда я пришла в аспирантуру, в лаборатории Александра Николаевича было порядка ста человек, и мы все хорошо знали друг друга, стреляли растворители и что-то еще. Однажды, когда я работала под тягой, у меня там случился пожар. Я не могла пройти к огнетушителю, потому что он висел у двери: чтобы к нему подойти, я должна пройти мимо этого пожара. Страшно. Тогда я звоню Саше Перегудову в комнату напротив, и прошу его взять огнетушитель и войти в мою комнату. Он не испугался и погасил пожар. Я могла обратиться с такой просьбой к любому из тех, кто в то время был аспирантом или проходил практику.

Есть такая знаменитая история про «Несмеяновку». Это спирт, настоянный на клюкве. Я не знаю, действительно ли это Александр Николаевич придумал рецепт, но за этим напитком прочно установилось такое название. Говорят, что рецепт придумал сын Александра Николаевича Николай, но Александр Николаевич не разрешал использовать эту «Несмеяновку» в рабочее время. И вот наступил его день рождения. Мы все собрались в большой рабочей комнате, говорим поздравительные слова и разносим чайники. А в этих чайниках «Несмеяновка». Разливаем, пьем... Александр Николаевич послушал все наши поздравления, потом сказал: «Возьмите, пожалуйста, мой чайник и налейте из него всем, а ваш чайник поставьте сюда, рядом со мной». Начали как-то выкручиваться, но сделали как он сказал. Он к нашему чайнику не притронулся, но нас не наказал за этот обман.

Расскажу ещё об одном эпизоде. Александр Николаевич издавал серию книг, посвященных каждому элементу Периодической системы Менделеева. И так случилось, что некому было писать о кобальторганических соединениях, а я как раз занималась в том числе кобальтоценом, то есть кобальтом. Александр Николаевич — не сам, а через редактора — предложил мне написать главу в книгу «Методы элементоорганической химии». Я только защитила кандидатскую диссертацию и не хотела заниматься литературной работой, я хотела работать под тягой. И я сказала редактору Александра Николаевича, что не буду писать. Спустя неделю меня приглашают в кабинет к Несмеянову. Сажусь на этот знаменитый стул, который находился справа от Александра Николаевича. Я знаю, о чем будет разговор, и уверена, что откажусь. Сидела с прямой спиной и с решительным видом. Александр Николаевич сказал: «Я к вам обращаюсь с нижайшей просьбой». Спина моя сразу опустилась, и я просто пролепетала: «Александр Николаевич, я не умею». Он говорит: «Я вас научу. — Я не успею. — Я вам помогу». Я еще хотела сказать, что я не хочу, но постеснялась. Он вызвал замдиректора и сказал: «Николай Николаевич, Леночке надо помочь. Когда ей понадобится машинистка, бумага, вы, пожалуйста, её всем обеспечьте». Я писала этот обзор, наверное, года полтора. Там было более двух тысяч ссылок. Я успела, том выпустили вовремя, Александр Николаевич умел так обратиться с просьбой, что можно было только её выполнить и выполнить хорошо.

Потом наступили грустные времена, когда выяснилось, что у меня отравление и что мне надо уйти из химии. Дело в том, что я работала с производными таллия, органическими соединениями ртути. Несмотря на то, что работала аккуратно, но очень много. Из-за этого начались сильные головные боли, головокружение, слабость. Все вместе это привело к тому, что оставаться работать в лаборатории мне уже было нельзя. Тогда я стала общим секретарем специализированного совета, то есть защитного, и ученым секретарем секции. А в 1991 году умерла заведующая аспирантурой. Директором Института тогда уже был академик Марк Ефимович Вольпин. Он предложил Учёному совету мою кандидатуру, Совет поддержал. Так я заведую аспирантурой с 1991 года по настоящее время.

Сейчас наши аспиранты сдают кандидатский экзамен в конце второго года. Потому что третий и четвертый курсы надо им оставить на то, чтобы они закончили эксперименты. Четвертый год уходит на написание и оформление диссертации. Это очень важно, потому что, когда человек приходит в институт, он еще не очень разбирается — может быть, даже в химии, а может быть, даже и в том, зачем он сюда пришел. И вот первый год идет как ознакомительный, аспирант здесь изучает методы установления строения вещества, сдает кандидатские экзамены по философии и языку. Второй год он слушает лекции для кандидатского экзамена по своей специальности. И когда он его сдает, у него открываются глаза. Он по-другому относится к тому, что делает, потому что получил теоретическую подготовку, посмотрел, что было сделано до него и какое место его исследование занимает в мировой науке. Это делает его фактически специалистом. Он уже не просто лаборант, он — научный сотрудник. За третий год он заканчивает свой эксперимент, относясь к нему по-другому. Если раньше к нему приходил руководитель и говорил: «Прилей, отлей, возгони, проверь» и так далее, то теперь он сам может прийти к руководителю и спросить: «А можно я сделаю так и вот так?» Иногда ему разрешают, иногда — нет, а иногда он все равно делает по-своему.

Наш институт был создан в 1954 году, а в нынешнее здание мы переехали в начале 1960-х, оно было очень современным на тот момент. Все, что касалось строительства и оборудования, Александр Николаевич делал по последнему слову науки и техники. Однажды во время командировки он побывал в одном из французских институтов и увидел, как там устроена вытяжка. И именно так она сделана у нас.

Александр Николаевич был дальновиден, про него говорили «вперед смотрящий». Он заложил основы Института, и все эти научные направления до сих пор существуют: линия высокомолекулярных соединений, элементоорганическая химия, физическая химия, органическая химия. В начале двухтысячных годов замдиректора нашего института Александр Сергеевич Перегудов поручил мне заведовать музеем — мемориальный кабинет-музей Александра Николаевича был создан в 1985 году, через четыре года после смерти Несмеянова.

Александр Николаевич был разносторонне развитым человеком, он рисовал, он сочинял стихи. У нас в институте всегда были капустники, сочинялись какие-то театральные сценки. С тех времен сохранился наш институтский театр «Театр ИНЭОС». Они не так давно выиграли приз на театральном фестивале в Петербурге.

Каждый год мы устраиваем День аспиранта. В этот день в большой конференц-зал приглашаются все аспиранты, заинтересованные научные сотрудники, и только что принятые аспиранты делают презентации о себе и рассказывают научной общественности, почему стали химиками и зачем поступили в аспирантуру. Открывают День аспиранта директор Института и академик А.М. Музафаров. Поэтому этот День проходит интересно, а Театр показывает свою работу и завершается День застольем, которое организуют аспирантам нового приёма аспиранты второго года обучения, стараясь сделать его не только вкусным, но и интересным.

Память о Несмеянове Александре Николаевиче в ИНЭОС бережно и активно сохраняется в делах, событиях, в научной и общественной жизни. Мемориальный кабинет-музей открыт для посещения.

Интервью скоро появится! :)

Интервью скоро появится! :)

Я живу в этом районе с 1980 года, а с 1998-го — на Вавилова, 39/1, рядом с памятником Гагарину. До этого жил на улице Ивана Бабушкина, тоже рядом. Я всегда ходил на работу пешком: сначала на Вавилова, 24, потом на Вавилова, 30, потом на Вавилова, 44.

Получилось так, что родился я в Москве, но почти сразу мы с родителями переехали в Латвию, поскольку отец был военным моряком. Первые шесть классов я окончил там, а после демобилизации отца мы переехали в город Жуковский Московской области. Там я учился с седьмого по девятый класс. А десятый и одиннадцатый классы — в Спецшколе-интернате физико-математического профиля № 18 при МГУ, сейчас она называется Специализированный учебно-научный центр (СУНЦ) имени А. Н. Колмогорова, окончил ее в 1966 году. Я написал статью про свой класс в журнал «Математика в школе», назвал ее «Уникальный класс в истории мехмата». Дело в том, что в наборе 1964 года было три десятых класса. Сначала учеников распределили в соответствии с регионами, из которых они приехали, а через семестр по желанию перетасовали по направлениям: математиков, физиков-теоретиков и физиков-экспериментаторов. Я пошел в класс математиков. В итоге 33 человека окончили мой 11-й класс, из них 21 поступил на мехмат, 10 моих одноклассников стали докторами наук и 10 — кандидатами.

Я тоже поступил на мехмат, на отделение математики. После второго курса студенты распределялись по кафедрам. Я пошел на кафедру математической логики. В 1970 году, когда я был на пятом курсе, был создан факультет ВМК (вычислительной математики и кибернетики), но нашу группу переводить туда не стали, хотя половина группы занимались кибернетикой, и я в том числе. Сейчас декан этого факультета Игорь Анатольевич Соколов, сам выпускник ВМК, он был директором ФИЦ ИУ РАН (Федеральный исследовательский центр «Информатика и управление» Российской академии наук), сейчас — научный руководитель.

В аспирантуре моим руководителем был Владимир Андреевич Успенский, а кандидатскую диссертацию я писал под руководством Владимира Александровича Козмидиади на тему переноса программного обеспечения на ЭВМ другой архитектуры. Работая над докторской диссертацией, я занимался отказоустойчивыми системами: самовосстанавливающимися при сбоях машинами и программным обеспечением, которое позволяет это сделать.

Сейчас мои интересы в значительной степени связаны с вещами, близкими к истории развития вычислительной техники в нашей стране. Еще я с недавних пор избран председателем Совета Виртуального компьютерного музея. Это портал, на котором собрано много архивных материалов, там размещаются книги, статьи. Эдуард Михайлович Пройдаков создал его 30 лет назад. В Совет входят люди из разных организаций, мы проводим конференции, потом размещаем все материалы. Скоро будет, например, очередная конференция «История отечественной вычислительной техники» SORUCOM-2026.

После окончания аспирантуры МГУ в 1974 году я пришел на работу в Институт электронных управляющих машин на Вавилова, 24. Работал там до конца 1983 года, девять с лишним лет. ИНЭУМ был создан в 1958 году на основе Лаборатории управляющих машин и систем, которая выделилась из состава Энергетического института Академии наук СССР. Лаборатория располагалась в доме 18 по Ленинскому проспекту, правее дорожки, ведущей ко входу в Нескучный сад. В 1961 году недавно созданный ИНЭУМ, как и ряд других институтов, из Академии наук перевели в Министерство приборостроения, средств автоматизации и автоматизированных систем управления.

В ИНЭУМе к тому моменту основной тематикой стала линейка систем мини-ЭВМ, разрабатывались они там же, в институте. А машины среднего класса, М4030 и М4030-1, на которых я работал и для которых мы делали программное обеспечение, производили в Киеве, на заводе Вычислительных управляющих машин (ВУМ). Я только пришел на работу, и уже месяца через полтора-два меня отправили в командировку в Киев. Машины активно поставлялись за рубеж, — Чехословакия, Польша — а мы ездили туда для наладки и обучения. Большие управляющие машины использовались для управления технологическими процессами на предприятиях, в том числе из энергетической сферы. Мы разрабатывали для них операционную систему, программное обеспечение и обучали пользователей. В Чехословакию приходилось ездить в командировки по два человека, сменяя друг друга, на период от трех до шести недель. В небольшой городок под Остравой свозили сотрудников разных заводов, где стояли наши машины, и мы им читали лекции. С 1977 по 1983 год эти поездки происходили регулярно, три-четыре раза в год.

Первым директором, с которым я работал, был академик Борис Николаевич Наумов. Благодаря ему я и стал ученым секретарем, до этого работал старшим научным сотрудником в отделе. А потом его помощник сказал, что Наумов хочет меня в новый Институт проблем информатики назначить ученым секретарем. Кстати, у меня сохранилась совершенно уникальная вещь: книга «Кибернетика» Норберта Винера с его подписью «To Mr. Naumov». Наумов когда-то работал в Институте проблем управления на Профсоюзной и пару раз ездил на стажировку в MIT, Массачусетский технологический институт. Там он и встречался с Винером. Когда у нас перевели и издали его книгу, Наумов взял ее с собой в США, и Винер ее подписал. Когда-то я передавал архивные материалы института в дар Политехническому музею, в том числе разное по Наумову. Но книжку с автографом не отдаю пока — жалко. Уговаривали, но я не согласился.

В начале 1980-х, когда президентом Академии наук был Анатолий Петрович Александров, а вице-президентом Евгений Павлович Велихов, начались обсуждения о необходимости в Академии наук вычислительной техники, информатики. И добились в 1983 году постановления ЦК КПСС и Совмина «О дальнейшем развитии работ в области вычислительной техники». Это постановление положило начало семи новым институтам, одним из них был Институт проблем информатики Академии наук СССР (ИПИАН). В этом же постановлении было указано перевести из ИНЭУМа 200 человек в этот институт. Перешло три отделения, включая то, где работал я, во главе с директором, Борисом Николаевичем Наумовым. Нам сразу дали первое помещение на Вавилова, 30. В этом здании в три с половиной этажа один этаж был полностью наш. Я был назначен ученым секретарем института, коим являюсь до сих пор, уже 42 года.

В это время строилось здание на Ленинском, 32а, называемое в народе «Золотые мозги», там сейчас располагается Президиум РАН. А тогда в центральной части планировали разместить ИПИАН, пока наше здание не построено. Директором этого строительства был Михаил Лазаревич Линский, он был назначен также заместителем директора ИПИАН по общим вопросам. Главным архитектором этого здания был Юрий Павлович Платонов, который позднее стал президентом Союза архитекторов России. Но в 1986 году решение было изменено, и ИПИАН получил только один 16-й этаж, откуда через несколько лет тоже съехал.

На Вавилова, 44 мы переехали только в 2001 году. Всего у нас сейчас четыре здания — так что располагаемся мы в нескольких местах, но тут все близко. А еще одно здание, на Новорогожской, мы получили в 1985 году, но сейчас оттуда уже практически все съехали. Когда мы вселялись в нынешнее здание на Вавилова, здесь кого только не было: полным-полно разных организаций, но были и академические — финансовое управление, экономическое.

С 1984 года, как только из Министерства приборостроения мы перешли в Академию наук, мы оказались включены в очень крупные академические международные программы, связанные с новым поколением вычислительных систем. Началась серьезная кооперация по развитию науки со всеми соцстранами. В 1985 году приняли постановление ЦК КПСС и Совмина о создании так называемых межотраслевых научно-технических комплексов — МНТК. Мы стали называться МНТК «Персональные ЭВМ» Академии наук СССР. Всего их было двенадцать, а сейчас сохранился, кажется, только МНТК «Микрохирургия глаза» имени С. Н. Федорова.

Мы были главными в стране по созданию и разработке персональных компьютеров. В комплекс организаций по разработке входили и другие, в том числе московский завод «Энергоприбор», еще предприятия из Минска, из Ташкента… Довольно мощная кооперация, где мы были главными по персоналкам. Кстати, в то же время, в 1986 году в школах начали вводить преподавание информатики. В декабре 1984 года Евгений Павлович Велихов оказался в составе партийной делегации в Великобританию. Делегацию возглавлял Горбачев, который тогда не был еще генсеком. Известно, что он там с встречался с Маргарет Тэтчер. А Велихов посетил завод по производству маленьких персональных компьютеров Синклер (Sinclair ZX Spectrum), которые якобы стоили 99,99 фунтов и были предназначены для образования. После его визита приняли постановление об информатизации школьного образования, а нашему институту поручили составить перечень закупок. Первым делом закупили большую партию японских машин Yamaha. Потом уже пошли американские IBM PC.

Вся наука, которая строилась вокруг производства ЭВМ, новые пакеты программного обеспечения — все это развивалось тоже здесь, в Академии наук, в Отделении информатики, вычислительной техники и автоматизации. Сейчас исследования ведутся по разным направлениям, в частности связанным с искусственным интеллектом. Наша деятельность в меньшей степени связана с «железом» — в основном с программным обеспечением, внедрением и установкой. Мы ведем много работ по созданию крупных систем, в том числе управления государством. Сейчас в Институте около 600–700 сотрудников. Это меньше, чем было когда-то, но все равно довольно много. Одних докторов наук, наверное, больше сотни и где-то сотни две кандидатов. У нас есть два небольших филиала — в Калининграде и в Орле.

У меня есть статья о двух создателях отечественной вычислительной техники — об Исааке Семеновиче Бруке, который был в ИНЭУМе директором, и Сергее Алексеевиче Лебедеве, директоре ИТМиВТ (Института точной механики и вычислительной техники). Они родились с разницей в неделю, умерли с разницей в три месяца, многое в их жизни совпадало. В районе Ленинского проспекта находятся два здания: ИТМиВТ, и ИНЭУМа. И так получилось, что первые ЭВМ Лебедев и Брук создали тоже практически одновременно — в разных местах совершенно независимо друг от друга. Нельзя сказать, что они как-то между собой конкурировали, скорее просто шли параллельно. Оба учились в МВТУ им. Н. Э. Баумана, на одном и том же факультете с разницей в год. Электротехнический факультет в 1930 году выделился и в результате стал Московским энергетическим институтом. И Брук, и Лебедев после окончания института работали в Энергетическом институте АН СССР (ЭНИН) на Ленинском, 19. Лебедев в 1945 году уехал в Киев и вскоре был там назначен директором Института энергетики АН УССР. То есть, когда он и Брук создавали первые машины, делали это под разными ведомствами. Лебедев — в Киеве, а бруковская машина, которую назвали «М-1», делалась в Москве, на Ленинском, 18, где располагалась Лаборатория управляющих машин и систем (ЛУМС). Это место называли «рыбой», говорили «в рыбе сидят», потому что на первом этаже раньше был рыбный магазин. «М-1» прошла испытания в 1951 году. День российский информатики отмечается 4 декабря, потому что в этот день в 1948 году был зарегистрирован первый советский патент на ЭВМ. Его авторами были Исаак Семенович Брук и Башир Искандарович Рамеев.

Рамеева я хорошо знал лично, он в то время работал в Государственном комитете по науке и технике и был в составе нашего диссертационного совета. Он не окончил вуз — отчислили с третьего курса Московского энергетического института как сына врага народа. После ЛУМС он работал в Пензе, возглавлял разработку машин «Урал». Он стал доктором наук, получил степень без защиты диссертации. С Бруком я, к сожалению, лично не пересекался. Когда я окончил свою аспирантуру в МГУ, сразу вышел на работу в ИНЭУМ. Я пришел в институт 7 октября 1974 года, а накануне, 6 октября, умер Брук. Вокруг суета, говорят «директор умер», а он директором перестал быть еще в 1964 году. «Убрали», потому что не очень удобный был. Не всем «наверху» нравилась его критика их работы: он говорил, что они неправильно делают, что управлять надо с помощью вычислительной техники. Поэтому его сместили на должность консультанта. Лебедев был более лояльным, имел звезду Героя Социалистического труда, у Брука ее не было.

Каких-то централизованных спортивных или развлекательных мероприятий наш институт сейчас не устраивает. В давние времена были поездки, корпоративы, концерты, а потом все заглохло. Спорта тоже толком не было. В ИНЭУМе играли в волейбол, баскетбол, была даже своя волейбольная площадка, но я этого уже не застал. На Новорогожской стояли столы для пинг-понга.

Правда, помню, когда я только пришел, и мы уже относились к Академии наук, неожиданно мне пришлось участвовать в каких-то соревнованиях между академическими институтами. Сначала бегал, а потом нужно было проплыть 100 метров в бассейне. А я тогда плавать… Ну, купаться я умел. Оказалось, что остальные тоже были теми еще пловцами, и я умудрился приплыть в своем заплыве первым! Сам я спортом занимался все время, начиная с седьмого класса, когда записался в секцию легкой атлетики в Жуковском. После окончания института уже бегал самостоятельно. Когда поселился на площади Гагарина, начал бегать от дома на Вавилова до Крымского моста и обратно. Сейчас уже дистанция сократилась до минимума: от дома перебегаю проспект 60-летия Октября, Ленинский проспект, дальше по Косыгина бегу до Мосфильмовской, дальше по набережной, под метромостом вылезаю наверх и — домой. Получается 10,4 км.

Когда я учился в одиннадцатом классе, примерно за неделю до первого выпускного экзамена проводилось первенство Московской области среди юношей. Я занял третье место в беге на 3000 метров среди юношей старшего возраста. А когда я поступил в университет после двух пятерок (у меня была медаль), почти сразу меня отправили на стройку первого гуманитарного корпуса — подсобником каменщика, который делал фундамент. И однажды я решил зайти на университетский стадион, там рядом. В то время Иван Тихонович Елфимов, который был заслуженным тренером РСФСР и заведующим кафедрой физвоспитания, тренировал легкоатлетов. Я подошел и сказал, что хочу тренироваться в беге. Елфимов взял секундомер и сказал пробежать 10 раз по 200 метров через 200 трусцой, на время. Я пробежал. Иван Тихонович достал блокнот и говорит: «Ну ладно, хорошо, давай запишу. Куда ты поступаешь?» А я отвечаю, что уже поступил. Как же он обрадовался, что ничего делать не должен. Это было очень забавно.

Некоторые сотрудники нашего института участвуют в «Краснопролетарских олимпийских играх». Это соревнования по многоборью, которые проходят летом, осенью и зимой. В этом году летние игры будут проходить уже в 60-й раз. Хранятся протоколы всех этих игр. В 1966 году инициативная группа из шести человек разработала программу пятиборья, они все были из СКБ БФЭМ (Специальное конструкторское бюро биофизической аппаратуры и электронных машин), которое находилось на Краснопролетарской улице, поэтому и название такое. Существует так называемый Краснопролетарский олимпийский комитет (КОК), который занимается организацией соревнований. Бессменный Президент КОКа — сотрудник нашего института, Игорь Михайлович Адамович, ему сейчас 91 год, он один из отцов-основателей Краснопролетарских игр. Я вхожу в состав КОК и являюсь главным судьей соревнований.

Интервью скоро появится! :)

Интервью скоро появится! :)

Интервью скоро появится! :)

Я всю жизнь прожила в доме на улице Дмитрия Ульянова, 4к2. Он принадлежит жилищно-строительному кооперативу «Работники Академии наук», то есть строился на деньги сотрудников Академии наук ими же самими. Сначала задумывалось сделать его по образу дома преподавателей МГУ, который на Ломоносовском, 14, с башенками, или как на Университетском, 5. Получилось немного иначе, с фасада нет балконов эркерами, но по задумке тут тоже должно было быть много украшений. Завершилось строительство в 1960 году, а в 1962-м наша семья уже заселилась. Моя прабабушка покупала эту квартиру за какие-то невероятные деньги, и мы выплачивали этот пай аж до 1986 года — больше 20 лет.

Моя прабабушка была профессором русского языка. Они с прадедушкой, Николаем Николаевичем Столовым — из Ульяновска. Прадед считался важным деятелем в городе, в местном музее есть даже отдельная секция про него. Николай Николаевич основал первую гимназию, куда брали всех детей, в том числе крестьянских. В 1930-е годы он попал под репрессии и был вынужден уехать из города. Прабабушка с двумя детьми перебралась в Подмосковье, до войны они жили в Салтыковке. В войну эвакуировались обратно в Ульяновск, а затем вернулись в Москву. Ну а прадедушка погиб на фронте.

Бабушка заведовала архивом Академии наук, они с сестрой устроились туда работать и были одними из первых, кто получил квартиру в этом доме, поскольку вложились в его строительство. Здесь до сих пор сохранилось крепкое сообщество людей, которые вместе работали, вместе жили, вместе строили дом. Когда в 1980-х мама приходила к папе в гости, двери не были заперты, соседи могли зайти за солью или еще чем-то. Если нужно чью-то собаку покормить или погулять, сходить в молочную кухню — все друг другу помогали.

Мама была в шоке. Она из Подмосковья, там все было по-другому. Окружение тут соответствующее было — что ни бабушка, то профессор. Например, какой-то великий генетик или еще кто-то, а для тебя, ребенка, это просто веселая, добрая бабуля, которая все время спрашивает: «Ну, Машенька, как дела? Когда замуж выйдешь?» Вот среди таких замечательных людей я и росла. Многих, к сожалению, уже нет в живых. Но кто-то еще остался, и некоторые даже помнят мою бабушку — могут мне что-то про нее рассказать, как пересекались по работе или по жизни.

Среди старожилов эта добрая атмосфера до сих пор сохранилась. Конечно, они жалуются на то, что многие уехали, или что дети профессоров не вполне достойны своих родителей. Но до сих пор иногда вижу, что кто-то может выгуливать соседских собак, если хозяин болеет. Сама тоже могу сходить за лекарством кому-нибудь, например. Когда мои дети были еще маленькими, я регулярно выставляла мусор за дверь, пока мы собираемся на прогулку — чтобы потом его захватить. Выходим, а мусора нет. Потом я выследила соседку, которая его забирала. Она просто решила, что раз у меня дети маленькие, я не могу выносить мусор, и решила помочь. Я, конечно, была ей очень благодарна за такой порыв души, но объяснила, что не стоит.

В 1990-е годы здесь жили многие олигархи. Некоторые из них сейчас в топе Forbes и уже здесь не живут. С одной стороны, тут была тусовка очень умных и действительно деловых людей, а с другой — машины взрывали, одного вообще прямо во дворе убили. Мы детьми бегали собирали гильзы. На фасаде дома до сих пор остались следы пуль — если кирпичи выбиты, там уже особо не закрасить, не зашпатлевать.

Пока родители были молодыми, было особенно весело — все ходили друг к другу в гости. Когда многие друзья разъехались по разным странам и стали изредка навещать нас, это тоже всегда было целое событие. В Новый год у нас собирались гости. Помню историю, когда один серьезный умный дядя немножко принял и пытался выйти в платяной шкаф, а родители были в другой комнате. Увидел дверь и хотел уйти, а может просто уборную искал. Мне было пять лет, и я пыталась ему объяснить, что это не выход, но он не верил. Я позвала родителей, они его из этого шкафа достали и проводили куда надо.

В то время развалились очень многие НИИ, ученые стали практически нищими, кто-то впал в депрессию. Мои родители были научными сотрудниками, и им чем только не пришлось тогда заниматься. Мама обеды готовила каким-то «новым русским», убиралась. Папу году в 1993 сократили из Института геодезии и картографии, он пошел преподавать. Но учителя получали зарплату, которой еле хватало на продукты. Кто-то шел на рынок продавать, кто-то занялся лотерейными билетами, кто-то стал страховым агентом — это тогда было модно. У нас на четвертом этаже жила женщина, которая работала в МГУ, она по специальности была почвоведом. Поскольку она знала английский, решила организовать группу детей, и у нас полкласса к ней ходило заниматься. А я занималась индивидуально с профессором английского языка, которая жила на Вавилова, 48. Она когда-то была прямо звездой в своей сфере, а в 1990-е уже на пенсии и в нищете. Поскольку она воспитывала внучку, моя мама периодически что-то доставала для нее из вещей. Один урок — за колготки, один урок — за мыло, и вот таким образом со мной занимались.

Еще тут до сих пор живет семья знаменитых пианистов — Владимир Мануилович Тропп и его жена Татьяна Абрамовна Зеликман. У них на пять комнат три рояля в квартире, если я не ошибаюсь. Отец, мать, сын — все пианисты. Сын, Владимир Владимирович Тропп, сейчас живет за границей, а родители до сих пор преподают в РАМ имени Гнесиных. С детства помню, как летом гуляешь во дворе и слышишь, как они с учениками занимаются или готовятся к концерту. Моя дочь уже окончила музыкальную школу, а раньше занималась музыкой у них дома — с женой Владимира Владимировича.

Во втором подъезде жил Альфред Шнитке, до самого его переезда в Германию в 1990 году. Моя тетя дружила с его сыном, и однажды на праздновании его дня рождения уронила торт прямо на рояль. После этого тетя была персоной нон грата в их доме.

У нас в квартирах очень высокая слышимость, потому что тонкие стены. Мама ставила к стене мебель и еще ковры вешала между, но все равно было слышно, как люди ругались или веселились с гостями. На самом деле эти дома намеренно строили так, чтобы у соседей была возможность друг на друга доносить. Поэтому стены между комнатами внутри квартиры капитальные, через них не слышно ничего, а в соседней квартире человек чихнет — мы услышим. Например, у нас по соседству жила бабушка, и я слышала, какой канал она смотрит по телевизору, хотя она не громко включала. Мы проложили шумоизоляцию, и только тогда стало тихо.

У папы был классный друг, Химик. Это было его прозвищем, потому что он увлекался химией, а так он Саша. Сейчас живет в США и когда приезжает, всегда к нам заходит в гости. А раньше жил в нашем доме на 11-м этаже. Поскольку его мама тоже была ученым, у нее были выходы на каких-то профессоров, и она нанимала их, чтобы занимались химией с сыном, раз у него такой интерес. Раньше достать реактивы не было проблемой, а он еще как-то умудрялся сам по учебникам вычислять, каким образом эти реактивы смешивать, чтобы получить взрывчатое вещество. Однажды у него что-то взорвалось и разбрызгалось по стенам комнаты на бумажные обои. Мама была на работе, он быстренько оттер, как смог. А потом к нему пришла репетитор по химии, раскрыла шторы. Комната все это время была занавешена, и реактив был спокоен. Но как только проник ультрафиолет, обои буквально вспыхнули и начали гореть. Хорошо еще, что рядом была учительница — она быстро спросила, что там произошло, что с чем он смешал. Тут же обратно задернули занавески, горящие обои какими-то тряпками позабивали и весь дальнейший урок химии они оттирали обои от малейших капелек вещества.

Когда я была маленькой, этот дядя Саша показывал мне бихромат аммония, который горит, как вулканчик, или магний, например — мы его тоже поджигали и кидали в трехлитровую банку с водой. Я носила эти реактивы показывать своим приятелям, с которыми мы по крыше бегали, играли в футбол. Мы прямо там и играли — просто поднимались по пожарной лестнице. В 2000-х уже крыши позакрывали, но в 1990-х все было открыто, можно было пойти пожечь там бихромат аммония, или свинец поплавить. Еще мы дюбели забивали в асфальт и начищали в ямки серу со спичек. Потом кидаешь сверху кирпич, и асфальт взрывается под этим дюбелем. Это мне все тот же товарищ Химик частично подсказывал, как можно веселиться, когда делать нечего. В общем, это опасно, когда умные люди вкладывают свои замечательные знания в не очень умные головы.

В детстве у меня была лучшая подружка, с которой мы во дворе под липами откапывали клад — так придумали, что он там зарыт. Разрыли палками какую-то невероятную яму. Родители узнали и, естественно, заставили нас ее зарыть, потому что она была близко к тропинке, по которой ходили люди. А еще мы шпионили — пока мамы гуляли и общались, мы бегали неподалеку, следили за ними и прятались. Однажды мы обнаружили надписи, оставленные мелом в каком-то закоулке под крышей: их сделала еще мама моей подружки, когда была школьницей, там было ее имя. Мы так обрадовались этому тогда.

Со многими друзьями детства мы до сих пор общаемся. Особенно у кого дети — стараемся поддерживать друг друга. Например, если я болела, а мне нужно было ребенка куда-то отвести, я без проблем находила няню у нас во дворе. Вернее, многим из нас как раз не нужна была никакая няня, потому что можно было попросить о помощи соседей. Еще, когда я была маленькая, у нас часто не было еды, и мама договаривалась, чтобы я ходила есть к другим мамам в гости. А потом, например, у нас появлялся мешок макарон, и мама звала других детей. Я могла остаться ночевать у друзей, или мы приглашали кого-то из детей, пока там родители свои проблемы решают. Сейчас я стараюсь поддерживать такие же взаимоотношения с другими мамами в своем окружении. Жить в подобном комьюнити не только удобно, сколько полезно для психики, поскольку у тебя есть ощущение защищенности.

У нас до недавнего времени был красный уголок. Это общее нежилое помещение, где мы собирались с соседями и чем-нибудь занимались. Родители организовывали кружки, мы вместе с детьми рисовали. Но потом это помещение отдали в аренду, чтобы приносило прибыль ЖСК РАН. У нас проводилось голосование, и многие проголосовали «за», чтобы часть счетов оплачивалось из прибыли от аренды.

Очень здорово, что с подругами детства мы уже встречаемся в новых ролях: не только между собой дружим, но и смотрим, как дружат наши дети. Кто-то из друзей уехал в другую страну, но я общаюсь с их мамами. Одна из них, например, помогала мне, когда сын был маленьким — в качестве няни.

На первом этаже дома 4к1 по улице Дмитрия Ульянова всегда был продуктовый магазин. Сейчас это «Магнолия», а в советское время тут находился гастроном. В 1989-м и в 1990-м полки в нем были пустые, ничего не было. Я помню эти выстроенные башни из банок с морской капустой. Потом здесь был первый районный супермаркет «Джамбо», по которому можно было с корзинкой пройти, положить туда все необходимое и на кассе потом оплатить. Это был шок, конечно. Мы детьми воспринимали это так, как будто можно с полки хватать что угодно и брать себе, а родители пытались объяснить нам, что так нельзя.

Те, кто считался в то время «новыми русскими», закупались там продуктами, можно было купить что-нибудь импортное. Что-то вроде магазина «Березка», который был на улице Ивана Бабушкина, там вообще покупали за валюту. В «Джамбо» — за рубли, но дорого. Мы туда ходили просто посмотреть, а за едой ездили на рынок в Теплый стан, потому что вариантов особо не было. Через дорогу от нашего дома сейчас находится «Пятерочка», а раньше был «Седьмой континент». В целом тут были продуктовые магазины, никак не соответствующие реальной экономической ситуации. Все-таки большинство людей, несмотря на престижность этого места, жили просто и скромно.

А еще в этом же доме 1/61, где сейчас маникюрный салон, был общественный туалет. Потом на его месте появился продуктовый магазин. И люди стали говорить: «Пойду в туалет за продуктами». Там как раз было все достаточно дешево на фоне этих крутых супермаркетов.

До девятого класса я училась в школе № 120, которую окончил мой папа. Родители изначально хотели отдать меня во французскую школу, но туда брали только с семи лет. А мне было только шесть, когда я собралась в первый класс, но я была готова к школе. Моя бабушка (мамина мама) была учителем математики, физики и астрономии. Программу первого класса я освоила, пока гостила у нее. В итоге я пошла в школу, куда принимали и в шесть лет, и вообще брали всех детей нашего района. Там было тяжеловато — старшие девчонки обзывались, булили даже. Я обзываться не умела и матом не ругалась, поэтому приходилось просто физически их одолевать, поскольку они были мелкие, а я большая.

Зато в девятом классе я пошла уже в ЛИТ. Сейчас все школы немножко сравняли по уровню, а тогда ЛИТ отличался от всех школ, там была совершенно другая коммуникация с учителями. Они были требовательны, но очень уважительно относились к учащимся, никто свысока не смотрел. Если ты реально стараешься, тебе помогали, оставались после уроков. Некоторые учителя вели кружки, мы там иногда до восьми вечера засиживались. Там, в отличие от обычной школы, как-то чувствовалось, что ты нужен. Конечно же, были и сложности, но всегда к ситуации подключался школьный психолог, Лариса Александровна Карташева. Мы с ней общаемся до сих пор.

Дворец пионеров на Воробьевых горах — важная часть моей жизни. Множество кружков, которые есть там сейчас, удивительным образом существовали и в 1990-е. После школы я бежала домой, быстро ела, брала с собой все что нужно для домашнего задания и шла в Дворец пионеров. В перерывах между кружками я делала школьные уроки, прямо в коридоре на коленке. Мы там торчали до вечера и вместе с преподавателем потом шли в сторону метро, он нас провожал. Мама считала, что мне нужно ходить и на бальные танцы, и на английский, и на информатику, потому что за этим будущее. А еще, кроме знания английского, я обязательно должна была ходить на верховую езду и кататься на горных лыжах. При этом у нас регулярно денег на еду не было. Но мама каким-то образом приобретала, или меняла на что-то горные лыжи, находила бюджетные секции. В конюшню я ездила заниматься на Юго-Западную. Вот такая своя программа была у мамы, она ее реализовывала всеми силами.

В институт я тоже поступила благодаря лицею, у них были договоренности о том, что результаты выпускных экзаменов принимаются как вступительные, нужно только пройти устное собеседование. На нем мне тоже задали пару логических задач, я их решила и поступила на Факультет информационных технологий в РГУ им. А. Н. Косыгина. Мне было там легко учиться, все свое студенчество я максимально веселилась. У меня была альтернативная компания друзей не из института, с которой мы ездили кататься на горных лыжах. Я сдавала досрочно сессии и таким образом продлевала себе каникулы.

На последнем курсе я устроилась в иностранную компанию, которая занималась тестированием программного обеспечения. По окончании вуза я получила специальность программиста. Думаю, что базовые навыки программирования я приобрела скорее в ЛИТе, чем в институте. Плюс — знание языка, которое мама с помощью этих местных профессоров в меня втиснула, у меня было идеальное произношение. В общем, через год я уже работала в Лондоне. Мне было интересно, каково жить за границей, но через год жизни в Великобритании захотелось обратно в свою среду, где рядом друзья детства и вот эти бабушки, которые меня знают с маленьких лет. Обоих детей я рожала в 25-м роддоме, и мою беременность вел тот же врач, который вел мамину беременность мной. Мои дети пошли в эту самую французскую школу, в которую я не смогла поступить.

Интервью скоро появится! :)

Интервью скоро появится! :)

В 1961 году мой отец, Алексей Губарев, окончил Военно-воздушную академию в Монино, и мы переехали в Крым. Там он продолжил службу в рядах ВВС на Черноморском флоте. Но уже в январе 1963-го мы снова оказались в родной Москве: папа стал космонавтом. Нам вскоре предоставили квартиру в Подмосковье — сначала на Чкаловской, затем в Звездном (тогда еще Зеленом) городке. Там прошли мои детство и юность.

В начале 1980-х я вышла замуж, и мы вчетвером — я, муж, брат и бабушка — стали жить на улице Панферова, рядом с Ленинским проспектом. На самом деле это было возвращением в дом, где я родилась. Туда меня привезли из роддома в далеком 1960-м году, там я сделала свои первые шаги, научилась говорить, гуляла с родителями, бабушками и дедушкой в Воронцовском парке, там же узнала о полете Гагарина в космос. Это шутка, конечно: с Юрием Алексеевичем я познакомилась только в 1966 году в Звездном городке. Мы там жили в одном доме, и он заходил к нам в гости по-соседски. Но я точно знаю, что правительственный кортеж с первым космонавтом пронесся 14 апреля 1961 года мимо нашего дома по Ленинскому проспекту на Красную площадь, его было хорошо видно с балкона. Скажу честно, для меня лучше и роднее той «хрущевки» на Панферова квартиры не было. Очень долго видела сны, что я снова там, и каждый раз, проезжая мимо, искала глазами свои окна, и сердце сжималось. Все прекратилось однажды и сразу — на месте моего дома выросла многоэтажка. Остались только воспоминания.

Когда мужу дали квартиру в Чертанове, я уже заканчивала учебу в МГУ им. М. В. Ломоносова, и на семейном совете было решено разъехаться. Так мы и стали жителями Чертанова, включая отца. Из Москвы он переехал только в конце 1990-х. Была уже другая страна, другие законы, шла приватизация квартир, и Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза, генерал-майор авиации Губарев А. А. решил навсегда выбрать местом своего «базирования» Звездный городок, где прошла большая часть его военной и космической службы.

Мы даже и не предполагали, что всего через три года после нашего переезда в Чертаново рядом с нашим домом будет открыта новая станция метро «Пражская» со сквером и монументом, названными в честь полета моего отца в космос. Наверное, это и есть Божий промысел: если нам было суждено жить в Москве, то рядом с памятным местом о космических достижениях нашей страны, претворенных в жизнь отцом.

Станция «Пражская» была открыта 6 ноября 1985 года. Название она получила благодаря космическому полету первого в мире международного советско-чехословацкого экипажа в марте 1978 года. Памятник «Интеркосмос» был открыт одновременно со станцией. В сквере у входа установлена скульптурная композиция, ее создавала международная группа из советских и чехословацких скульпторов, что очень символично. Раньше этот монумент назывался «Советско-чехословацкий международный экипаж» и символизировал дружбу между нашими народами в лице космонавтов «Союз-28» — командира экипажа Алексея Губарева и космонавта-исследователя Владимира Ремека. Во втором десятилетии XXI века монумент был переименован в «Интеркосмос».

Монумент изображает фигуры двух космонавтов в скафандрах, выполненных в полный рост и помещенных на высокий постамент в виде стрелы. На двух крылах постамента написано четверостишие на русском и чешском языках:

«Мир тебе, планета голубая!

Космосу твой свет не объяснить.

Светит из глубин, не убывая,

Человеческая жажда жить».

«Пражская» в советский период очень выделялась на фоне остальных станций — она была темной и торжественной. В переходе станции поставили бронзовую скульптуру, которая олицетворяет чешскую реку Влтаву. В рамках культурного обмена между Советским Союзом и Чехословакией станция была спроектирована в стиле пражского метро чешскими архитекторами и инженерами совместно с советским архитектором В. А. Череминым. Благодаря использованию специальных шумопоглощающих материалов удалось снизить шум при прибытии поезда. Надписи на станции выполнены типичным для Праги шрифтом Metron, адаптированным для кириллицы.

После реконструкции 2015 года станция стала выглядеть иначе: оригинальная чешская керамическая плитка охристых и коричневых оттенков была удалена с наземных павильонов и переходов и заменена на обычный серый гранит. Теперь «Пражская» снаружи ничем не отличается от многих московских станций метро.

В Чертанове не только станция метро связана с космонавтикой. Долгое время интересы района представлял депутат Госдумы Роман Романенко — потомственный космонавт, чей отец Юрий Романенко в 1978 году принимал на станции «Салют-6» первый в мире международный экипаж под руководством Алексея Губарева. В школе № 880 (теперь это подразделение школы № 1173 на улице Чертановской 44а) есть Музей космонавтики им. А. А. Губарева, который открыли 12 апреля 2016 года. Хочется надеяться, что для космической экспозиции школьного музея найдут отдельное помещение, доступное для экскурсий, так как в школу попасть в современных реалиях сложно.

Я родилась в 1958 году, и вся моя профессиональная деятельность неразрывно связана с нашим центром.

В юности я жила на Таганке. Рядом был Плехановский институт, и все вокруг советовали: «Иди на бухгалтера — там конкурса нет». Но я твердо решила, что буду только врачом. Моя мама всегда мечтала, чтобы я стала доктором. Правда, она представляла меня обычным участковым врачом, которого все уважают. Думаю, она была бы очень горда, узнав, что я стала заслуженным врачом России.

Мой путь здесь начался в 1982 году, когда я, будучи студенткой шестого курса Второго Московского государственного медицинского института, пришла сюда в качестве субординатора. В то время это была обычная практика: на шестом курсе мы еще не имели диплома врача, но уже работали в клиниках как помощники, участвовали в семинарах и практических занятиях под присмотром опытных сотрудников. Благодаря субординатуре мы приобретали важные практические навыки и после шестого курса сдавали госэкзамены. Затем можно было претендовать либо на ординатуру, либо на интернатуру. В интернатуре учеба длилась один год, это была общая подготовка, а в ординатуре — два года, там готовили более узкоспециализированные кадры. Ординатура тоже была разной: городская и академическая. Ребята, которые шли в городскую, оставались работать в городских больницах (например, в Морозовской). У меня был красный диплом, поэтому я поступила в академическую ординатуру и хотела остаться здесь, в институте. Тогда он назывался Институтом педиатрии Академии медицинских наук СССР.

Помню, как мы выбирали, куда пойти — были разные варианты. Я пришла именно сюда, потому что здесь находилась кафедра педиатрии, которую возглавлял выдающийся человек — академик Митрофан Яковлевич Студеникин. Конкурс в медицину тогда был огромный: в одну больницу в качестве субординаторов брали всего 10–20 человек, а на курсе училось около 300. В 1985 году я окончила ординатуру, а с 1986-го начала работать здесь уже как основной сотрудник. Меня распределили в отделение психоневрологии. Распределение проводил директор: Митрофан Яковлевич общался с молодым врачом и решал, в каком отделении тот будет работать.

Мы были союзным институтом, и у нас учились люди из разных республик: Узбекистана, Таджикистана, Украины, Молдовы, Грузии, Армении. Часто приезжали студенты, ординаторы и аспиранты из Сирии и Ливана. Они учились здесь и писали свои диссертации. Мы были единым «советским народом», и никаких национальных конфликтов не существовало. Помимо коллег, к нам приезжали пациенты со всего Советского Союза. Особенно запомнился поток детей из Беларуси и Украины после аварии в Чернобыле — мы принимали их всех.

А потом наступили 1990-е годы — тяжелое и печальное время. Все рушилось, многие мои коллеги ушли из медицины — кто-то занялся торговлей, кто-то уехал за границу. Меня же ничто не могло сдвинуть с места. У меня был маленький ребенок, было трудно, но мысли оставить медицину даже не возникало. В 1991-м я защитила кандидатскую диссертацию и стала кандидатом медицинских наук. Конечно, наши исследования тогда отличались от работ современных аспирантов. Мы все делали сами: и лабораторные исследования, и расчеты. Мои работы — и кандидатская, и позже докторская — были посвящены гидроцефалии. В то время у нас в центре не было ни КТ, ни МРТ. Чтобы обследовать ребенка, я брала такси, сажала туда маму с малышом и везла их на Каширку — в Центр психического здоровья, где был единственный томограф. Моя диссертация стала одной из первых, основанных на данных компьютерной томографии мозга. С конца 1990-х ситуация начала улучшаться: восстанавливалась научная и материальная база, появилось много современного оборудования, новых методов исследования заболеваний и лекарств. Сегодня у нас очень высокий уровень медицины и хорошие условия для пациентов.

Интересно сложилась моя специализация. В начале карьеры я попала в отделение психоневрологии на пятом этаже старого корпуса. И с первых же дней у меня появилось огромное желание там остаться. Сразу стало ясно: здесь работают потрясающие специалисты, а медицинскую помощь оказывают на высоком, почти недостижимом уровне. Я была совсем молодой девушкой и считала профессоров невероятными. Я думала, что никогда не достигну их уровня. Отделение 1980-х годов запомнилось запахом детской смеси — там разрабатывали специальное питание для детей с метаболическими нарушениями. Это был настоящий научный институт. Рядом находилась знаменитая «лаборатория мозга», где когда-то проводили фундаментальные опыты даже на баранах и крысах.

В те годы детская неврология казалась безнадежной наукой. Когда я пришла сюда работать, человеческий ген еще не был расшифрован. Мы понимали, что болезни наших пациентов связаны с генетикой, но не могли это доказать. Видели тяжелейшие формы ДЦП, эпилепсии, наследственные заболевания и могли лишь облегчить страдания, но излечить — никогда. Помню детей с огромными головами при гидроцефалии — тогда это казалось рутиной. Однако за последние 5–7 лет произошел невероятный прогресс, почти космический прыжок! Появилась генная терапия. Теперь, благодаря расширенному неонатальному скринингу и фонду «Круг добра», мы можем выявлять болезни до появления симптомов. Лечим детей со спинальной мышечной атрофией препаратами стоимостью в миллионы долларов — и они растут здоровыми! Это вызывает у меня невероятную гордость за нашу страну.

В нашем институте всегда были особые традиции и люди. Я до сих пор с восторгом вспоминаю своих учителей — профессора Лебедева, Ольгу Ивановну Маслову. Ольга Ивановна была для нас «женщиной-феей»: безупречно одетая, с ароматом французских духов, она шла по коридору, а мы смотрели на нее, открыв рот. А Владимир Кириллович Таточенко? Он был настоящим «демократом»: каждое утро собирал врачей и ординаторов за длинным столом, мы пили чай и часами слушали его рассказы.

Мы умели не только работать, но и дружить. Раньше у нас проходили знаменитые «веники» — театрализованные капустники с песнями под гитару и сценками на злободневные темы. Сейчас эта традиция воплощается в формате новогодних фильмов, которые мы снимаем, используя современные технологии.

Даже те, кто уходит из нашего центра, остаются его частью. У нас есть общий чат «НИИ педиатрии», где сотни людей со всей страны и мира помогают друг другу в беде. Мы сохраняем особый академический стиль общения, свойственный людям с хорошим образованием и внутренними ценностями. Я счастлива, что когда-то пришла именно сюда и осталась верна своей профессии.

Моя семья живет в Гагаринском районе с 1960-х годов. До этого мама с семьей обитала в коммуналке на Покровском бульваре, а папа — на Фрунзенской: его дом стоял там, где позже возвели Дворец Молодежи. Родители получили квартиру на Университетском проспекте.

Моя мама, Ирина Владимировна, которой сейчас уже 89 лет, проработала в Институте геохимии и аналитической химии имени В. И. Вернадского на улице Косыгина больше 50 лет. Она пришла туда в аспирантуру и осталась на всю жизнь, причем все эти годы любила ходить на работу пешком. Папа, Виктор Васильевич, занимался автоматизацией химических процессов и трудился в районе метро «Ботанический сад».

Мама рассказывала, что когда они только переехали, вокруг еще были деревни, и люди ходили к местным жителям за молоком. Я этого уже не застала — в моем детстве здесь стояли современные кирпичные дома, но в лесопарке у Воробьевых гор по расположению старых деревьев до сих пор можно угадать места, где когда-то была деревня.

Из детства особенно ярко запомнился салют на Воробьевых горах. Оттуда открывался прекрасный вид на реку, Лужники, Новодевичий монастырь и центр города. Еще врезалась в память зелень района: здесь всегда было много цветущих яблонь, сирени, жасмина. У меня с детства сохранилось ощущение бережного отношения и внимания ко всем деревьям вокруг. Я очень жду весну, чтобы пройтись по улицам и увидеть наш цветущий район.

Мы жили в большом восьмиэтажном кирпичном доме 1960 года постройки. Он строился и заселялся постепенно, подъезд за подъездом. Когда в первые подъезды уже въезжали жильцы, последние еще достраивались. В детстве было принято гулять во дворе, у нас был хороший просторный двор с «паутинкой», мы играли в классики и резиночку, а зимой заливали каток.

В то время транспорт сюда почти не ходил — был только один 119-й автобус, а метро далековато. В нашем доме в основном жили представители технической интеллигенции, сотрудники МГУ и различных научных институтов. Были и жители центра Москвы, которых расселили из коммуналок. Моя бабушка, привыкшая к жизни в центре, где все было под рукой, поначалу очень тосковала по Покровскому бульвару. Для нее переезд на окраину был сродни сегодняшней поездке в Новую Москву. Но район оказался невероятно уютным и зеленым.

Родители не отпускали меня гулять далеко от дома, а когда я с друзьями играла во дворе, бабушка периодически выглядывала из окна, проверяя, все ли у нас хорошо. Потом, когда стали постарше, начали убегать в другие места. Особенно любили лесопарк на Воробьевых горах, между собой мы назвали его «деревней». Конечно, посещали и другие места в районе. Запомнились кинотеатр «Прогресс» с французскими комедиями, елки в Цирке на проспекте Вернадского и театр имени Наталии Сац. В моем детстве это был новый, удивительный и очень необычный театр. Уже от входа начиналось какое-то действие: детей встречали клоуны и скоморохи, была музыкальная комната-шкатулка с палехской росписью. Поход в этот театр всегда становился настоящим праздником.

Я училась в английской спецшколе № 77, которая находилась прямо за нашим домом. До сих пор помню свой первый день: огромный букет белых астр и мою первую учительницу, Алису Ивановну Яшину. Она была удивительной женщиной: статной, высокой, очень красивой, строгой, но невероятно доброй. Именно она научила меня, левшу, писать правой рукой. В первый же день предложила попробовать взять ручку в правую руку — и у меня получилось. С тех пор я пишу правой, но все тонкие манипуляции, включая медицинские (например, уколы), делаю левой рукой — природа все равно берет свое.

Наша школа была с углубленным изучением английского, поэтому учились в ней не только ребята из района, но и со всей Москвы. Почти каждый год к нам приходили иностранцы — дети из Болгарии, Югославии или Венгрии, чьи родители работали в посольстве неподалеку. Они учились у нас год-два и привносили частицу своей культуры. Например, в балканских странах есть традиция 1 марта надевать «мартинки» — украшения с бантиком красного и белого цвета. Так они встречают весну. И каждое 1 марта одноклассники из Болгарии приходили с этими «мартинками» и дарили их нам. Мы носили их весь март — как будто, приглашали весну. Учителя тоже запомнились. У нас был прекрасный учитель истории, к сожалению, не помню его имени. Тогда, в детстве, он казался мне очень взрослым, а сейчас я понимаю, что он только окончил исторический факультет МГУ и пришел работать в школу. Он увлекательно и нестандартно рассказывал, мы обожали его уроки. Еще была замечательная учительница английского, Мария Александровна, молодая, но очень талантливая. Иногда она приносила нам песни Beatles: мы слушали, разбирали слова, обсуждали грамматику. Еще мы читали английскую литературу, например, Шекспира в оригинале. Ее нестандартные подходы нам очень нравились. До сих пор мы общаемся с некоторыми одноклассниками и нашей первой учительницей, навещаем ее, устраиваем совместные праздники. Здорово, что это тепло сохранилось.

Школа дала мне прекрасную базу английского языка, который мы изучали со второго класса. Тогда же, во втором классе, я написала в сочинении, что учу язык, чтобы, когда вырасту, поехать в Африку и лечить там детей. Удивительно, но в каком-то смысле это сбылось: сейчас я много работаю со Всемирной организацией здравоохранения и общаюсь с коллегами со всего мира именно на английском.

Детским врачом я решила стать в шесть лет. И подготовка к медицине у меня была очень осознанной: с 13 лет я посещала кружок «Юный медик» во Дворце пионеров. Нас там учили по-настоящему: мы бинтовали друг друга, накладывали лангетки, оказывали первую помощь и даже препарировали лягушек. Помню, как принесла одну такую препарированную лягушку домой, чтобы показать свой «научный успех», и все домашние от меня просто в ужасе отпрыгивали. Нас водили в анатомический театр, читали серьезные лекции — было полное погружение в профессию.

После школы я поступила во Второй медицинский институт имени Н. И. Пирогова. В то время это было единственное место в Москве с педиатрическим факультетом, а я с детства знала: хочу лечить только детей.

На шестом курсе я поняла, что плохо делаю уколы. Решила набраться практического опыта и пошла работать медсестрой во «взрослую» 64-ю больницу на улице Вавилова. Специально выбрала взрослых пациентов, потому что ужасно боялась учиться на детях. Мне было важно научиться безупречно делать уколы и ставить капельницы так, чтобы руки не дрожали. Рада, что за последние 30 лет у студентов мединститутов появились тренажеры — теперь они могут отрабатывать медицинские манипуляции еще во время учебы.

После окончания института я решила идти в ординатуру и, конечно, обязательно по педиатрии! Несмотря на тяжелые 1990-е годы, вариант сразу пойти работать я не рассматривала: мне всегда хотелось серьезной работы — помогать тяжелым пациентам, совершать научные открытия. Знакомые смеялись: «Все пойдут туда, где можно заработать, а Оля пойдет туда, где нужно преодолевать трудности».

Институт педиатрии (теперь это Национальный медицинский исследовательский центр здоровья детей) привлекал меня с детства. Когда мы проезжали мимо него на автобусе, он казался мне настоящим сказочным замком, где работают небожители. Я хотела работать именно здесь, да и мама всегда мне говорила, как важно заниматься наукой. В 1995 году моя мечта сбылась — я поступила сюда в ординатуру. Экзамен принимал сам директор, академик Митрофан Яковлевич Студеникин. Это было одно из самых суровых испытаний в моей жизни: он спросил у меня буквально все по педиатрии, задавал самые заковыристые вопросы, но я выдержала.

Когда я пришла в Институт педиатрии, мне было страшно, но при этом хотелось скорее научиться по-настоящему помогать детям. В каждом отделении с нами, молодежью, всегда были наставники: они помогали разобраться в клинической ситуации и учили принимать решения. Эта традиция жива и сегодня, ведь у ординаторов на первых порах не хватает опыта для самостоятельных решений. За два года ординатуры у нас была возможность поработать во всех отделениях, примерно по два месяца в каждом. Ты общаешься с пациентами, узнаешь особенности разных направлений, изучаешь болезни, понимаешь, что тебе ближе, но конечно, не один, а с наставником. Привыкаешь, что рядом всегда есть надежное плечо, и потом, когда становишься самостоятельным врачом, без него поначалу непривычно и сложно. Но в Институте существовала и продолжает существовать традиция поддержки старших товарищей: любой ординатор, аспирант или врач всегда может обратиться к более опытному коллеге или профессору за советом и помощью. Это, безусловно, очень ценно для нашей профессии.

Своего первого пациента я не забуду никогда. Это был крошечный мальчик, который родился недоношенным и весил всего 500 грамм. Он лежал в кювезе, такой хрупкий, что я буквально боялась к нему прикоснуться. Мой наставник мягко подталкивала: «Ну давайте, пробуйте», а у меня сердце уходило в пятки. Со временем страх прошел, меня научили всему.

В институте нас, ординаторов, считали членами коллектива и никогда не относились с пренебрежением. Конечно, нас иногда ругали, но теперь я понимаю, чувства наших опытных коллег, когда мы ошибались. Мы и сейчас с уважением относимся к нашим молодым коллегам и всегда готовы их поддержать.

После ординатуры я решила идти в аспирантуру. В институте было принято заниматься наукой, ведь защита диссертации и получение ученой степени — это подтверждение твоей квалификации и профессионального уровня. Кроме того, здесь были все условия для занятий наукой: лаборатории, наставники, отделения разной направленности. Я выбрала нефрологию — работу с тяжелыми пациентами с хроническими заболеваниями почек. Мне было интересно это направление и, конечно, в отделении, которым тогда руководила профессор Тамара Васильевна Сергеева, был прекрасный коллектив.

Наше отделение стало для меня вторым домом с удивительной атмосферой. С одной стороны, это тяжелейший труд: врачи могут прибежать в отделение среди ночи или в свой выходной, если пациенту стало хуже, и никто не считает это подвигом, это норма. С другой — у нас очень теплый, почти семейный коллектив. Мы всегда устраивали потрясающие костюмированные праздники, интеллектуальные игры на Новый год — это традиция, которая живет десятилетиями.

Самое трогательное в моей работе — это когда дети, которых ты лечила буквально с пеленок, вырастают у тебя на глазах. Наши пациенты с хроническими болезнями приезжают к нам годами, с рождения и до 18 лет. Бывает, видишь в коридоре высокого, красивого парня и не узнаешь его, пока не посмотришь на маму: «Ой, это же Ваня!» И это такое счастье — понимать, что он вырос, что все получилось. Многие мои бывшие пациенты уже сами стали родителями, они присылают мне фотографии со своих свадеб, делятся секретами, советуются. Центр всегда работал с пациентами со всей страны, и такие теплые слова прилетают из разных уголков.

За 30 лет, что я здесь работаю, многое изменилось. В постсоветское время все было куда скромнее, не было нового оборудования. Но постепенно ситуация стала улучшаться, и мы увидели, что может быть по-другому. Появились новые технологии, научные открытия, лекарства. Наука не стоит на месте, и постоянно нужно изучать последние исследования, быть в курсе открытий. Этому нас учили старшие коллеги, когда мы пришли сюда работать. И я стараюсь сохранять это отношение к профессии и передавать его молодым специалистам, отвечая за организацию их обучения у нас в центре.

Сейчас в центре работает много замечательных людей, среди них и те, с кем я начинала свой путь и те, кто учил меня азам профессии и отношению к ней. Ежегодно коллектив пополняется и молодыми врачами, в том числе нашими выпускниками ординатуры и аспирантуры. Мы бережно храним эту атмосферу: теплоту, поддержку, преемственность поколений.

Для меня быть врачом — это не просто работа, а та самая детская внутренняя потребность «спасать мир». Хотя это огромная ответственность и нагрузка, но я получаю колоссальное удовольствие, когда помогаю ребенку и его семье и вижу, как наши выпускники осознают, что выбрали правильный жизненный путь служения педиатрии.

Наш институт носит имя Владимира Андреевича Стеклова, который был инициатором создания Физико-математического института в Петербурге в 1921 году. Стеклов родился 28 декабря 1863 года в Нижнем Новгороде в очень интересной семье. Отец был священником, но хотел, чтобы дети получили светское образование. Мать, Екатерина Александровна, была родной сестрой Николая Добролюбова.

Владимир Андреевич окончил школу в Нижнем Новгороде, где, как он писал, на него сильно повлиял школьный учитель математики, Всеволод Васильевич Малинин. В 1882 году Стеклов поступил на физико-математический факультет МГУ, но пробыл там только год: хотя учился он хорошо, местная свободная студенческая жизнь с гулянками и выпивкой ему не понравилась. Он даже попытался перевестись на медицинский факультет, но, к счастью, там не оказалось свободных мест. Поэтому Стеклов поехал в Харьков, где поступил на физико-математический факультет Харьковского университета. Там он познакомился с Александром Михайловичем Ляпуновым, с которым была впоследствии связана вся дальнейшая деятельность Стеклова. Именно Ляпунов посоветовал Владимиру Андреевичу перебраться в Санкт-Петербургский университет, где он работал в должности профессора с 1906 года.

С 1910 года научная деятельность Владимира Андреевича Стеклова связана в первую очередь с Императорской академией наук в Петербурге, членом (ординарным академиком) которой он был избран в 1912 году. Одним из важнейших его достижений в этой роли было создание Физико-математического института, возникшего в результате объединения Математического кабинета, Физической лаборатории и Постоянной сейсмической комиссии. Стеклов стал и первым директором этого института.

После кончины Владимира Андреевича Стеклова в 1926 году в течение двух следующих лет институт возглавлял известный физик Абрам Федорович Иоффе, которого сменил на посту директора один из основателей кораблестроительной науки Алексей Николаевич Крылов. С 1928 по 1932 год директором Физико-математического института был Иван Матвеевич Виноградов. В 1932 году было принято решение о переезде института в Москву и его разделении на два института — Математический институт имени В. А. Стеклова (МИАН) и Физический институт имени П. Н. Лебедева (ФИАН). Первым директором МИАН стал Иван Матвеевич Виноградов. Он принадлежал к знаменитой петербургской математической школе и был одним из основателей аналитической теории чисел. Виноградов оставался директором МИАН вплоть до своей кончины в 1983 году.

В 1940 году было образовано Ленинградское отделение Математического института (ЛОМИ). Сейчас это независимая организация, но название сохранилось с небольшим изменением — Петербургское отделение Математического института имени В. А. Стеклова (ПОМИ РАН).

Во время войны институт был эвакуирован в Казань. Поскольку Иван Матвеевич Виноградов оставался в Москве, директором МИАН с 1941 по 1944 год был Сергей Львович Соболев. После кончины Виноградова директором МИАН стал Николай Николаевич Боголюбов, а в 1988 году его сменил на этом посту Василий Сергеевич Владимиров. В 1993 году директором МИАН стал президент РАН, Юрий Сергеевич Осипов, с 2004 по 2016 год — Валерий Васильевич Козлов. Сейчас этот пост занимает его ученик, Дмитрий Валерьевич Трещёв.

В моей семье не было математиков (родители — гуманитарии, сестра — биолог). В девятом классе я хотел стать физиком и даже посещал учебный семинар на физфаке, но, осознав, что у меня нет склонности к экспериментальной работе, решил пойти на мехмат. Учиться в МГУ было для меня пределом мечтаний. Не могу сказать, что поступление далось легко, прошел, как раньше говорили, «на дробях». Помогла золотая медаль — хватило набранных мною 13 баллов (максимальный балл составлял 15).

Я поступил на мехмат в 1966 году, а в августе того же года в МГУ проходил Международный конгресс математиков. Это событие сыграло огромную роль в развитии математики у нас в стране. После конгресса мы стали много общаться с зарубежными коллегами. На съезде были вручены четыре Филдсовских премии, но ни одной из них российские математики не удостоились — получали их уже на следующих конгрессах.

Еще в старших классах школы мне удалось пообщаться с некоторыми известными математиками. Например, я встречался с Израилем Моисеевичем Гельфандом, который поддержал мой интерес к математике. В первом семестре учебы на мехмате мне довелось встретиться с Андреем Николаевичем Колмогоровым. Решив задачу, которая показалась мне очень важной (хотя на самом деле это было далеко от истины), я решил рассказать об этом Колмогорову. Андрей Николаевич был тогда болен, поэтому пригласил меня к себе домой. Он лежал на кушетке и попросил меня рассказать, что же я такое сделал. Очевидно, от моего рассказа он не пришел в восторг и спросил, чем я сейчас занимаюсь по учебе. Я сказал, что мне предстоит сдавать экзамены за первый семестр. В ответ услышал: «Ну вот идите и сдавайте экзамены». Помню, что очень расстроился тогда и решил, что математика вообще не для меня.

Это была моя первая сессия, и я старался сдать ее досрочно. После разговора с Колмогоровым, уже решив, что надо переходить на другой факультет, я встретил приятеля из своей группы, который предложил сдать алгебру досрочно вместе с ним. Я начал отказываться, поскольку совсем не готовился к экзамену. В итоге он меня уговорил, и мне удалось так быстро сдать экзамен на «отлично», что я решил пока задержаться на факультете.

Во время обучения на мехмате я старался посещать практически все интересные спецкурсы и семинары. Это относилось и к семинару Анатолия Гордеевича Костюченко (тогда он назывался семинаром Костюченко-Левитана). Костюченко и стал моим первым учителем. Главную роль в этом решении сыграло, видимо, то, что Анатолий Гордеевич занимался функциональным анализом, а это направление меня особенно заинтересовало. Затем я поступил в аспирантуру и познакомился с Василием Сергеевичем Владимировым и Михаилом Александровичем Шубиным.

Кандидатскую диссертацию я начал писать под научным руководством Костюченко. В работе над ней большое влияние оказал на меня Шубин — он же стал моим первым оппонентом. В основу выбранного мною направления легли работы Василия Сергеевича Владимирова. Я пришел к нему на семинар, рассказал о своих результатах и попросил быть моим оппонентом. Владимиров согласился, и я оставил ему свою диссертацию. Решив, что на этом моя часть работы заканчивается, на семинаре больше не появлялся. Когда же подошло время к защите диссертации, я пришел на семинар и обратился к Владимирову: «Василий Сергеевич, вы меня не помните, наверное? Хочу попросить вас представить отзыв на мою диссертацию». В ответ услышал: «Прекрасно помню, а отзыв я уже написал». Этот случай характеризует Василия Сергеевича как исключительно внимательного и обязательного человека.

Изначально МИАН находился в здании Энергетического института на Ленинском проспекте, а в 1960-е годы переехал на улицу Вавилова, где мы до недавнего времени и работали. Там сейчас находится Вычислительный центр РАН, а мы занимаем новое здание (с адресом по улице Губкина). Мы называем его «новым», хотя Институт переехал туда еще в 1997 году. Его построили, когда директором института был Юрий Сергеевич Осипов. Именно благодаря его усилиям это новое здание появилось в то время, когда считать приходилось буквально каждую копейку в бюджете академии. Но Юрий Сергеевич обещал построить это здание для Математического института, когда его избирали президентом РАН, и свое обещание сдержал.

В девяностые годы у института были большие сложности с финансированием. В то же время появилась возможность больше ездить за рубеж. Многие зарубежные математики тогда сильно нас поддержали. Приведу только один пример. В Германии работал американский математик Алан Хакльберри, у которого были гранты, и он использовал их для приглашения многих российских математиков в свой университет.

Строительство нового здания для института было очень тяжелым делом. Большую роль в том, что оно было построено, сыграли Юрий Сергеевич Осипов и Андрей Александрович Гончар. Главный инженер института, Борис Андреевич Балагуров, был заместителем директора по строительству. Сначала мы сопротивлялись первоначальному проекту, считая, например, стеклянные эркеры, украшающие здание, слишком дорогими, а мы старались экономить на всем. Но теперь видим, что были неправы — здание получилось прекрасным, и мы можем им гордиться. Теперь можно было приглашать иностранных коллег: на втором этаже были устроены специальные комнаты отдыха. Благодаря этому наше взаимодействие с зарубежными математиками происходило не только за рубежом, но и на нашей территории.

С другими российскими институтами мы поддерживали и продолжаем поддерживать тесные связи. Здесь можно упомянуть Физический институт им. П. Н. Лебедева, Институт теоретической и экспериментальной физики им. А. И. Алиханова, у нас есть кафедры на Физтехе, в Высшей школе экономики. Идея Ивана Матвеевича Виноградова состояла в том, что наш институт, не будучи большим по численности, должен способствовать развитию математики в большинстве российских математических центров. Это в первую очередь относится, конечно, к Петербургскому отделению Математического института имени В. А. Стеклова, а также к Институту прикладной математики имени М. В. Келдыша и Екатеринбургскому институту математики и механики имени Н. Н. Красовского, которые фактически выросли из нашего института. Так что можно сказать, что Математический институт имени В. А. Стеклова стал родителем целого ряда математических учреждений. Мы, конечно, это очень ценим и стараемся наши связи сохранять.