Елена Глухова

Я живу в районе Нагатинский Затон с самого рождения, с 1975 года — уже 47 лет. Здесь я ходила в детский сад и училась в школе.

Примерно в 1972 году мама с бабушкой получили в этом районе двухкомнатную квартиру после расселения коммуналки на Белорусской. Переехали сюда в тогда еще новый дом где-то 1968 года постройки. В 1974 году мама встретила папу, они поженились, и через год появилась я.

В те годы жизнь в районе напоминала деревенскую. Вокруг наших домов еще сохранялась настоящая деревня: стояли деревянные дома, при них были огороды и фруктовые сады, бегали петухи с курицами. Мы с папой ходили через деревню гулять к реке. Спуск к ней был земляным — ни гранита, ни бордюров как сейчас. Зданий городского типа почти не было — кроме нескольких жилых корпусов и школы. Да и народ здесь жил простой, можно сказать, рабоче-крестьянский. Работали в основном на заводах — ЗИЛе, «Динамо», Судостроительном.

Даже во дворах панельных домов, таких как наш, были развешены веревки для сушки белья, на столах играли в домино, стояли турники, на которых выбивали ковры. С ними у меня связана одна история из детства. Родители рассказывали, что когда я была совсем маленькая, соседи так активно, так громко хлопали коврами во дворе, что мешали мне спать. Как-то раз, ночью, папа решил ликвидировать, скажем так, эти неприятные звуки — и выдрал турник, на котором все это происходило. Днем соседи погалдели по этому поводу и списали все на каких-то вандалов. Вкопали турник покрепче, залили цементом. Шум от выбивания, естественно, продолжился, и тогда папа взял инструменты посерьезнее. Он опять выкорчевал турник и решил утопить его в реке, чтобы уж наверняка. И вот папа тянет эту конструкцию по дороге, и тут, как в фильме, прямо напротив него останавливается милицейская машина. Выходит милиционер и задает резонный вопрос: «Что здесь происходит?» Папа объясняет, что так и так, маленький ребенок, спать не дают. Оказалось, что милиционер — наш сосед, и у него тоже ребенок просыпается от этого шума. Он предложил папе помощь, и в результате они вдвоем турник и утопили. С тех пор все стало тихо.

Возле каждого подъезда на скамейках сидели бабушки — старушки, которые все про всех знали. Помню, когда была ребенком и проходила мимо, они мне регулярно выдавали конфетки и разные вкусняшки. В какой-то момент я настолько обнаглела, что сама начала у них спрашивать, нет ли сегодня чего-нибудь вкусненького. Маме было очень неудобно, она всегда меня одергивала. Но у бабушек, как правило, был какой-нибудь пряничек или конфетка.

Еще у нас было очень чисто, это был, как бы сейчас сказали, «экологически чистый район». Люди содержали маленькие садики и огороды вокруг. Гуляя около дома, можно было спокойно набрать грибов — находили и навозники, и шампиньоны. Паслен здесь рос. Рядом с подъездом цвели яблони и вишни. Весь район был — цветущий сад. Именно таким он мне вспоминается в детстве.

В 1980 году, к Олимпиаде, было принято решение облагородить территорию нашего района и снести деревенские дома. Процесс этот был непростым: жители не хотели уезжать, тем не менее, когда я летом вернулась из детского пансионата, то увидела, что прежней деревни больше нет. В гранит взяли берег реки, уложили бордюры. Места приобрели более городской вид. Началось строительство многоэтажных домов. По современным меркам они были не очень большие, но нам тогда казалось, что это что-то огромное — в сравнении с нашими маленькими пятиэтажками.

Момент выселения деревенских жителей и застройка этих мест новыми домами действительно стали потрясением для всего района, для кого-то даже трагедией. Я была маленькой, но и я испытала шок, когда, вернувшись, увидела огромные котлованы, строящиеся корпуса. Однажды строительная бригада раскопала одно из деревенских кладбищ, и была целая история с бабушками и дедушками, которые в ужасе крестились и чуть ли не падали в обморок, узнав о случившемся. Соседские дети находили черепа, кости и бегали с ними по улицам, развлекаясь таким образом.

Практически весь район был полностью перекроен. Он очень сильно изменился тогда, в том числе в социальном плане. В нашем доме мы знали практически всех соседей, со всеми были добрые, сердечные отношения. Очень хорошо общались с соседями по лестничной клетке, вплоть до того, что они иногда помогали нашей семье материально. Все были примерно из одной социальной среды, и мы, дети, не чувствовали, чтоб кто-то сильно выделялся. В 1980-е в новые дома по расселению начали приезжать люди из центра — уже совсем городские, многие с хорошей работой, обеспеченные. Но душевная добрососедская атмосфера еще сохранялась. Окончательно она утратилась позднее, когда местные постепенно разъехались, а сюда стали переселяться из других регионов России.

Местом силы в районе для меня была моя школа № 504. Через нее я была кровно связана со всем районом, ведь все одноклассники жили здесь же, мы постоянно ходили друг к другу в гости. Кого я не знала по школе, тех знала по детскому саду. В 12–13 лет мы гуляли, бегали и играли по всем окрестностям, самостоятельно открывая для себя новые места, — сейчас мне удивительно, что родители не боялись нас отпускать.

Вплоть до пятого класса мы учились во вторую смену: из-за строительства новых домов мест не хватало. Я практически весь день проводила в школе: утром шла в группу продленного дня, основные занятия начинались с часу. Домой возвращалась уже под вечер и с таким графиком, конечно, не успевала ни на какие секции или кружки. Очень сложно было делать домашнюю работу: вечером времени на нее уже не было и предполагалось, что мы должны были делать ее утром, перед школой. Но утром мы обычно занимались своими детскими делами. В этом всем было очень много сумбура.

На территории школы был садик, маленький огород, кусты жасмина — такое приятное место, зеленое, цветистое. Совсем небольшой участок, но нам там было очень интересно. Была детская площадка с качелями, какими-то простыми каруселями. Мы с удовольствием играли там в прятки, много куда можно было спрятаться. Сейчас всего этого уже нет, все голое: выкорчевали деревья, выдрали кусты жасмина, все стало очень строго, территорию обнесли забором. Саму школу перевели ближе к реке, а в прежнем здании теперь художественный колледж. Я мимо него стараюсь вообще не ходить, для меня это большая боль. Это утраченное детство, утраченная юность. Я все равно продолжаю видеть там наш цветущий сад, продолжаю видеть яблони, за которыми мы прятались все детство. В моей памяти остался именно такой образ школы.

У нас в параллели было пять классов — «А», «Б», «В», «Г» и «Д», — и все огромные по количеству учеников. Я до сих пор с удивлением смотрю на наши школьные фотографии: наш класс вмещал 42 ученика! При этом классной руководительницей была, как я сейчас понимаю, совсем молодая девушка, ей было двадцать четыре года. И она как-то умудрялась справляться с таким огромным количеством детей, причем очень разных: серьезных конфликтов и проблем в нашем классе не было. Как ей это удавалось — для меня большая загадка.

Со временем, когда в район стало приезжать все больше людей из центра, состав нашего класса тоже начал меняться. Мы все носили школьную форму, так что на одежде социальные различия не сказывались. Это проявлялось скорее в том, что дети приносили с собой в школу: какие игрушки, какие сладости. У части одноклассников были сокровища в виде иностранных жвачек, что, конечно, было предметом зависти остальных. Но наши гениальные учителя умело сглаживали такого рода острые углы. Да и родители, видимо, понимали, что ребенка надо социализировать. Помню, что на дни рождения такие дети обязательно угощали всех одноклассников импортными конфетами. А в общении мы особенно и не чувствовали разницы.

Помню еще такой момент: классе в седьмом, вдруг стало очень модным носить кирзовые сапоги и серые ватники. В тот год вся молодежь в них ходила, и какое-то время район выглядел немного жутковато от этой серости.

В восьмом классе я перешла в другую школу — и моя районная жизнь немного затихла, я стала проводить здесь намного меньше времени. Потом университет, когда я вообще приезжала домой только поспать, максимум могла провести выходной. Все мои интересы уже были сосредоточены на учебе, на моих сокурсниках, у меня появились новые друзья. То есть я не уехала из района, но фактически перестала в нем жить, он в какой-то степени стал для меня чужим. Особенно когда мои школьные подруги начали заводить семьи и разъезжаться. Сейчас, спустя сорок семь лет, из моего класса в районе остались жить единицы.

Коломенское было стандартным местом для прогулок в нашем районе, да оно и сейчас им остается. Там были деревянные дома и сады — они, кстати, сохранялись довольно долго. Дома снесли, а сады не трогали. У нас даже был свой небольшой участочек, где росли груши, вишни, смородина, крыжовник. Мы за ним следили, выращивали там клубнику. Он нам остался от наших знакомых, которые после расселения деревни уехали из района. Были участки, за которыми продолжали следить их бывшие владельцы, которые получили квартиры рядом. В общем, в Коломенское мы ходили не только гулять, но и делами заниматься.

Когда я училась в школе, территория музея-заповедника выглядела довольно-таки дико: церкви находились в запустении, давно не реставрировались. Храм Усекновения главы Иоанна Предтечи был заколочен, внутри рос бурьян, пола не было. В детстве мы лазили туда в поисках всяких приключений — поднимались по лестнице на второй этаж, на крышу. Но это все, конечно, без родителей — с ними мы ничего такого не делали, просто гуляли.

Если посмотреть от церкви Вознесения на другую сторону реки, то там находились поля, засеянные свеклой, редиской, морковкой, причем очень хорошего качества. В школе нас отправляли на прополку этих огромных полей, тогда на ту сторону ходили паромы. Это был колхоз «Огородный гигант» — немножко странное по нынешним временам место. Сейчас сложно представить, чтобы практически в центре Москвы располагался колхоз, где выращивали редиску — крупную, вкусную, очень сладкую. Нам в качестве поощрения в конце каждого дня позволялось взять домой десять клубней. Вот такое неожиданное времяпрепровождение у нас здесь было.

В 1980-е годы центрами притяжения для местных жителей были два места. Первый — это продуктовый магазин «Диета», где во время тотального дефицита можно было ухватить что-то вкусненькое, какие-то деликатесы. Иногда там разворачивались баталии действительно серьезного характера. Папа рассказывал, как стоял однажды в очереди там, и тут вывозят тележку с маргарином, к которой сразу же устремляется толпа женщин. Он в первых рядах не полез: все-таки дамы. И вдруг он видит, как из этой группы вырывается с пачкой маргарина завуч нашей школы. У нее прическа взвилась, пуговицы расстегнуты — видно, что ее практически растерзали в толпе. Она увидела моего папу, и по ней видно было, как ей в этот момент стало неловко.

Еще там продавали очень вкусные сырные палочки — продукт, который я в современной России вообще нигде не могу найти. Вроде сейчас делают все то же, что и тогда было, но эти сырные палочки исчезли безвозвратно. Этот магазин в моих воспоминаниях всегда останется местом, где можно было купить эти вкусные сырные палочки.

Вторым важным местом в районе был магазин, который в народе называли «На втором этаже», там, где сейчас находится «Подружка». В нем продавалась косметика, но попытка ее купить превращалась в достаточно увлекательный и трудный процесс. Потому что косметику тоже «выкидывали» на полки лишь время от времени. Помню, как-то раз там появились в продаже облепиховый крем и перламутровая помада. Это был примерно 87-й год, перламутровая помада и синие тени были тогда мечтой каждой женщины. Очередь за ними растянулась часов на пять, в руки давали только по одной баночке крема и по одной помаде. Мало кто, конечно, мог позволить себе стоять пять часов, не отходя, так что на руках рисовали номера, чтобы потом ты мог вернуться на свое же место.

Еще был отличный магазин автотоваров, по-моему, один из немногих в Москве, где можно было купить какие-то автозапчасти, в том числе шины и покрышки. Мы всех своих друзей с машинами снабжали этим дефицитом, занимая для них очередь. Дружить с нами было выгодно.

Конечно, главным местом развлечения был кинотеатр «Орбита», туда всегда стояли очереди за билетами. Особенно большая мне запомнилась на фильм «Маленькая Вера».

Были, конечно, и ларьки с мороженым, пончиками, пивом. Помню, папа рассказывал, как при сносе деревенских домов под горячую руку попал и стоящий рядом пивной ларек. Он наблюдал картину, как на его развалинах сидел мужчина, горько плакал и пел: «Враги сожгли родную хату».

Для меня мир этого района замкнут. В нем есть такое парадоксальное сочетание: вроде и в центре, но есть такие места, которые нельзя назвать городскими, где сложно поверить, что находишься в Москве. Абсолютно деревенские, а то и лесные пейзажи — поля, деревья, тропинки, реки. Совершенно непонятный удивительный мир. Для меня наш район — это пространство, потерянное во времени. Здесь есть места, которые как бы скрыты от посторонних, такое ощущение, что про них забыли.

Например, у нас была уникальная женщина, местная знаменитость — баба Нюра. Я уже в детстве воспринимала ее как бабушку: она ходила в платочке, знала всех-всех-всех, была в курсе всего, что происходит. Десять лет спустя прохожу — сидит та же баба Нюра. Спустя двадцать лет — она же, ничуть не изменилась. Мы с папой даже шутили, что баба Нюра вечная, как будто она и не была никогда другой, молодой. Потом, конечно, время взяло свое.

Сейчас район меняется в сторону публичности, становится многонаселенным, шумным. Все облагородили, отреставрировали, изменили маршруты, появилась новая инфраструктура, построили две станции метро — вообще что-то неслыханное. Коломенское стало очень туристическим местом.
Одна моя знакомая как-то рассказывала историю про свою тетю: когда ее переселяли в Нагатинский Затон, она была в ужасе, жаловалась, что это какой-то отшиб, глушь, деревня на краю Земли. А теперь это такой современный густонаселенный район со множеством магазинов, супермаркетов, парков.
Наверное, молодежи это нравится. Мне, конечно, грустно: уходит мое детство, моя юность. Мир меняется. Недавно в трамвае разговорилась с одной девушкой, она меня спросила, не знаю ли я такого-то парня, и очень удивилась, когда я сказала «Нет». Понятно, поколения меняются, и тех, кого я знала, молодые уже не знают. Я вроде и в своем районе, но он уже другой.

Там, где у нас раньше был завод, — сейчас новый район. Я к этому отношусь спокойно, нейтрально: не может одно место в течение практически пятидесяти лет оставаться одним и тем же. Да, ностальгия есть, но время идет, ничего с этим не поделаешь. Мы ведь тоже привыкли к тому, что деревню снесли, что вместо нее появились многоэтажные дома. Мы это пережили и прежде новый пейзаж теперь воспринимаем как родной. Сейчас происходит то же, со временем мы примем и эти перемены.

Для меня недавним большим потрясением был снос бетонного забора на Затонной в сторону Кленового бульвара. Этот забор там стоял 45 лет. Мы всю жизнь прожили с этим забором, ходили мимо него по трамвайным путям в сторону метро. Казалось даже, что за ним какая-то другая реальность, что-то неведомое: шагнешь за него и случится что-то такое непонятное. Так что когда его снесли, это было действительно грандиозным событием. Вид района очень резко изменился.

Мне нравится жить среди девяти- и пятиэтажных домов. Я сторонница малоэтажной застройки — так более камерно, уютно. Новые дома, которые сейчас строят, меня страшат, напоминают заводы. Этот «Манхэттен» удручает. Дело еще и в том, что в малоэтажных домах до сих пор живут старые деревенские жители. Это видно по садикам, цветам, кустиками, которые они продолжают здесь высаживать. Я думаю, с их уходом и последний дух деревни Нагатино сгинет.