Ефим Штейнберг

Я родился в 1945 году в Черкизове. Сейчас бы его назвали спальным районом, но был он настоящей деревней. Кругом бревенчатые дома и редкие мощеные дороги. При этом у нас были улицы, которые носили имена поэтов и писателей — Лермонтовская, Некрасовская, Гоголевская. Они пересекались с самым длинным тогда переулком в Москве — Зельевым, он был больше километра. Производств здесь практически не было, не считая 37-го завода, который в 1972 году переименовали в НИИДАР. Еще был маленький хлебозавод и пекарня на Преображенской площади, где пекли великолепный хлеб. Нас в детстве там бесплатно из окна подкармливали булочками.

Моя семья жила в доме купца-фабриканта Ратунина, который прямо у себя во дворе еще до революции изготавливал пуговицы для наволочек. Я любил лазить на чердак, где был целый склад этих пуговиц. Как я их не сохранил, не знаю, мы все выбросили. Дом стоял на высоком фундаменте на углу Гоголевской улицы и Зельева переулка — красивый, с большими окнами. По мостовой каждое утро ездили старьевщики — собирали тряпки и бумагу. Денег не было, так что в обмен они нам давали пробки для пугача и всякие безделушки.

В этот дом нас и другие семьи расселили во время войны — его разбили на коммунальные квартирки. Во дворе — мусорка, сараи, туалет, палисадники, клумбы. Свое хозяйство в Черкизове было только у богатых семей: у врачей и инженеров. По соседству с нами жизни Столбиковы, которые держали коров, кур и поросят. У некоторых жильцов собаки были: я помню двух шпицев Пушка и Блошка, которые на всех лаяли, лохматого пса Джека и бульдожку Нору. Еще был шикарный сиреневый сад — белая, синяя, фиолетовая сирень. Мы в детстве ее обрывали, делали букетики, а потом их между соседями разыгрывали. Мы поворачивались спиной, выбирали букет и кричали: «Кому? Тете Кларе! Кому? Тете Марусе!». Такая у нас дворовая традиция была.

Дворы в те времена были многонациональные: русские, цыгане, евреи, татары — все вместе жили. Можно было услышать всякие обзывания: и жидовская морда, и татарская морда. Но это было только на языке, а не внутри — люди дружили. Например, вот пасхи шли одна за другой: мусульманская, еврейская, русская… Так все друг друга угощали то мацой, то колбасой конской, то куличами.

В 1975 году нас переселили в квартиру на Ивантеевской. Нам дали двухкомнатную квартиру — 41 метр! Мама ходила туда-обратно счастливая, что она тут одна хозяйка. Сейчас-то невозможно смотреть без слез, а тогда была радость огромная. Мне было уже тридцать лет и я хотел увидеть своими глазами, как наш дом на Гоголевской будут мой сносить, но опоздал! Когда я приехал, он уже лежал как подкошенный человек... Я рыдал. Мы же его украшали... Я посадил три березы под окном: две погибли, а одна еще стоит. Каждый раз, когда проезжаю мимо, кланяюсь березке.

Во дворе жила дворничиха тетя Маруся. У нее был сын Шурик, на три года меня старше был, но мы с ним дружили. Каждый день вечером дворники должны были пройтись по своему участку и зажечь уличные фонари. Естественно, этим занимался Шурик и я вместе с ним. Мы бывало задержимся где-то, и вдруг крик: «Фима! Шуриус!» — это наши мамы нас домой звали. И такие крики были слышны со всех сторон, родители собирали своих детей.

С детьми с других дворов мы тоже дружили. Летом играли в салочки: надо было за ветку зацепиться и ногами оторваться от земли. Штандер, 12 палочек, пряталки — масса игр была. Для игры в городки сами колотили теннисные столы из какой-то брошенной фанеры, самокаты самодельные у всех были. Игрушек не было, так что мы сами их делали.

А вот зимой другое дело! Зимы в те годы всегда были снежными, не как сейчас. Я помню, морозы были умеренные — в среднем 20 градусов. Если ниже 25 опускалась температура, то уже в школу мы не ходили. Сначала каникулы преждевременные наступали у начальной школы, а потом и у средней. Мы, несмотря на морозы, мастерили тарантасы. Нужно было найти арматурину метра три длиною, согнуть ее пополам, а потом концы согнуть еще раз, чтобы получилась петля — такие зимние самокаты. Еще мы на коньках катались по снегу. Точнее, коньков у нас не было — они дорогие, а были «снегурки». Одну пару мы чаще на двоих делили: я одну «снегурку» привязывал к своей правой ноге, а мой товарищ вторую привязывал к своей левой — обнимались и катались. Самое любимое дело — раскатать тротуары. Люди падали, кричали на нас, а мы дальше раскатывали. Еще мы ходили кататься на стадион «Сталинец» (сейчас «Локомотив»), который всегды был открыт.

Но любимое место зимнего отдыха — Архиерейский пруд. Одна сторона дворцовская, другую мы называли горы, каракумы. Так вот в народе и говорили «Пойдем на каракумы». Этот склон идеально для катания подходил. С 1945 по 1960 год — удивительное время для детворы. Это потом уже стали улица на улицу драться, появился техникум железнодорожный, куда съехались со всех концов ребята учиться на водителей электропоездов. Вот именно они в Черкизово и привнесли жестокость. Ходили с местными драться, брали с собой ремни с пряжками металлическими. До того как они появились, мы дрались до первой кровянки, а как кровь пошла — все!

Самый большой праздник для дворовых ребят — приезд машины, которая уличные туалеты чистила. Когда эта машина во двор заезжала, вся детвора сбегалась посмотреть. Водитель открывал фанерные дощатые дырки и включал насос. И если раньше запаха не было, то в этот момент воняло на все Черкизово. А для детей все равно праздник — это же техника огромная! Мы по очереди просили трубу подержать.

Я жил на Гоголевской улице, и чтобы дойти до Преображенской площади мне требовалось минут 15-20. Путь неблизкий, так что мы называли это «ходить в город» (смеется). На площади во время праздников звучала музыка по репродукторам, все было красиво украшено. Здесь же работал кинотеатр «Орион» и ресторан «Звездочка». Это был настоящий город! А вот Большая Черкизовская — это была главная магистраль, по ней трамваи ездили, там же был главный овощной магазин, где мы детьми воровали арбузы. Была на Большой Черкизовской и молочная лавка. Еще стоял киоск, а в нем — толстая Роза торговала конфетами, игрушечными пистолетами. Мне тогда казалось, что она встает в конце дня рабочего, и уносит этот киоск с собой домой. Там же была двухэтажная детские поликлиника, сквер и самый лучший рынок в Москве — Преображенский.

Преображенский рынок — место, где все местные встречались, культурный центр района. До войны, говорят, он был дальше, где кинотеатр «Моссовет», а потом его перевели. Церкви все позакрывали, война закончилась, а на территории монастыря, рядом с кладбищем, построили этот рынок. Там был комиссионный большой магазин, и павильоны интересные. На рынок люди шли как на праздник!

Таксисты к нам в Черкизово ездить отказывались, а все из-за ребят-рецидивистов, которые жили на первых десяти Черкизовских улицах. Они так и назывались 1-я Черкизовская улица, 2-я Черкизовская улица. Стояли там грязные бараки, в которых жили приезжие и сидевшие в тюрьме. Они часто в карты играли, а тот кто проигрывал, должен был водителя убить: и поножовщина, и стрельба была.

Все начало меняться в Черкизове ближе к Всемирному фестиваль молодежи и студентов 1957 года. Москву стали чистить, благообразить. Выгнали всех инвалидов войны, калек, иногородних. Развезли их по деревням — вроде бы временно, но они так и не вернулись. На каждом углу была милиция, все фасады покрасили, магазины заполнили продуктами. Из Финляндии привезли водки и ликеров, у меня кажется один до сих пор стоит (смеется).