Александр Кокорин

Первые 35 лет своей жизни я прожил в коммунальной квартире на Новослободской. Я коренной москвич. Мои родители были медиками, учеными очень высокого класса. Я тоже окончил мединститут, прошел полный курс, получил диплом.

Интерес к химической физике у меня проявился в 1968 году, когда я был еще студентом Института имени Н. И. Пирогова и познакомился с моим будущим научным руководителем Кириллом Ильичом Замараевым — блестящим ученым, который позже переехал в Новосибирск. К сожалению, он рано ушел из жизни, в 1996 году в возрасте 57 лет. Когда я готовился к защите дипломной работы у Замараева, он сказал, что я могу поступать в аспирантуру Академии наук СССР. Мне пришлось посоревноваться с МИФИ, Физтехом, и я поступил в аспирантуру ИХФ по специальности «физическая химия». Мою работу проверял профессор Виктор Яковлевич Шляпентох, и когда Замараев спросил у него, какую оценку он поставили Кокорину, тот сказал, что пять. Замараев рассказал, что я окончил медицинский институт, и Шляпентох, у которого было великолепное чувство юмора, ответил: «Пусть лучше Кокорин занимается энтропией, чем терапией». Вот так я оказался в Институте химической физики АН СССР.

В октябре 1973 года меня назначили председателем Совета молодых ученых нашего института. Молодым ученым в то время считался человек до 33 лет, потом подняли планку до 35 лет. В мои обязанности входило заниматься сотрудниками, которые вышли из комсомольского возраста: организовывать конкурсы, проводить внутриинститутские и межинститутские конференции. Именно в то время мне удалось убедить академика Виктора Николаевича Кондратьева, который курировал финансы в том числе, выделить деньги на награждение победителей конкурса молодых ученых ИХФ. Я защитил кандидатскую в январе 1974-го, а до этого, пока был младшим научным сотрудником без степени, получал всего 105 рублей в месяц. Поэтому подкинуть молодым 100 и даже 50, а то и 30 рублей было важно. Для института это были копейки, а для ребят иногда — половина месячного оклада.

В 1977 году Кирилл Ильич Замараев уезжал из Москвы, поскольку стал заместителем директора Института катализа Сибирского отделения АН СССР. Перед отъездом он сделал мне подарок, который я считаю одним из самых важных подарков в своей жизни: он представил меня Николаю Николаевичу Семенову. Ну и, как всегда, сказал: «Потянешь — твое, не потянешь — извини». Я — младший научный сотрудник, а он — директор института, академик, постоянный член президиума Академии наук, лауреат Нобелевской премии… Я его видел в основном на институтских собраниях.

Это был совершенно уникальный человек. На протяжении девяти с половиной лет я работал с ним в тесном контакте. Я старался не злоупотреблять его временем, поэтому при необходимости мог приехать к нему домой подписать бумаги и поговорить, или в санаторий «Узкое», или в Барвиху. Общение с ним — постоянные уроки жизни. Разные люди говорили про Семенова, что талант, гений… Я много думал об этом, и уже после смерти Николая Николаевича смог по-настоящему оценить его величие. Семенов — это явление. Я к тому моменту был знаком примерно с сотней членов Академии наук СССР. Ход их мыслей я мог понять. Да, они знали намного больше меня, они понимали глубже меня, их эрудиция была шире моей. Но ход их мыслей я понимал. Ход мыслей Семенова я не понимал почти никогда. Мне казалось, что он как-то не туда, не о том. А потом получалось, что это единственный правильный путь и единственно верное решение.

Он мог разговаривать с людьми совершенно других областей, например, с биологами, биохимиками. Я был свидетелем нескольких таких бесед, когда через 15 минут разговора с уважаемыми профессорами на высоком уровне, он мог сказать: «Подождите, подождите, не торопитесь, вот вы сказали так, но этого не может быть. Почему? Потому что этого не может быть!». Ему отвечают «Ну хорошо, но вот у нас эксперименты, у нас расчеты. — Проверьте ваши расчеты и эксперименты. Вам что нужно, поддержка нашего Совета? Хорошо! Александр Ильич, — это он обращался ко мне, — будьте добры, подготовьте комиссию, которая посетит учреждение, где работает этот профессор, а потом доложите мне результаты». Так вот, комиссия убеждалась, что где-то были допущены неточности. И Семенов всегда оказывался прав.

Вначале я думал, что не понимаю Семенова, потому что он мыслит очень высокими категориями. Скажем, Жорес Иванович Алферов, тоже Нобелевский лауреат и весьма уважаемый человек, с которым мы были в очень теплых отношениях — так вот, ход его мыслей я понимал. А про Семенова я потом понял, что он мыслил не высокими категориями, а наоборот, самыми базисными принципами физики и химии. Он их ощущал. Это было его дыхание. То, что очень сложно для рядовых ученых, включая профессору и так далее. Мыслить только законами сохранения, отталкиваться от них — это высший пилотаж.

Семенов был стройным, худощавым даже, из-за высокого роста немножко сутулился. А еще он был великолепным танцором. Блестяще танцевал все танцы, и прежде всего вальсы. Я сам видел, как он танцевал вальс на одном из институтских вечеров в Черноголовке, когда ему было 75 лет, в паре с его женой Лидией Григорьевной Щербаковой.

Нобелевскую премию по химии Семенов получил в 1956 году за теорию разветвленных химических реакций. При этом книга была опубликована еще в 1934 году — на русском и практически сразу на немецком и английском. Ее до сих пор можно считать одной из настольных книг современного ученого, который занимается газофазной кинетикой. Так вот, мало кто знает, что Семенов был первым из советских ученых, кто получил Нобелевскую премию. Физики только с 1958 года пошли. Институт химической физики был организован в 1931 году, когда Семенову было 35 лет. Но уже с 1929 года он был член-корреспондентом Академии наук, а академиком он стал в 1932 году и вскоре сделал свое фундаментальное открытие.

Из ученых трижды Героями Социалистического Труда за выполнение Атомного проекта СССР стало всего пять человек. Один из них Анатолий Петрович Александров, в будущем президент Академии наук СССР. Еще один ученый, которого тоже мы все знаем и уважаем, это Андрей Дмитриевич Сахаров. А остальные трое были из Института химической физики — ученики Николая Николаевича и сотрудники нашего института еще до того, как они полностью перешли в атомный проект. Это Юлий Борисович Харитон, Яков Борисович Зельдович и Кирилл Иванович Щёлкин. У самого Семенова не было медали Героя за атомный проект, он в то время был слегка в немилости у Берии из-за дружбы с ранней юности с Петром Леонидовичем Капицей, который был в опале. Сотрудникам института, которые занимались атомным проектом, было запрещено сообщать Семенову об испытаниях. Понимаете, дело в том, что атомный проект — это разветвленные реакции деления атомных ядер. И весь формализм математический и физический был взят из теории химических разветвленных реакций Семенова. Другие коэффициенты, другие величины, но матаппарат уже был готов. И в этом тоже величие Семенова: его разработка оказалась пригодной для работы с ядерными и термоядерными реакциями.

После этого Николай Николаевич оказался у истоков целого ряда научных направлений. Он был постоянным членом президиума Академии наук, даже когда уже перестал быть вице-президентом. Естественно, он был в курсе всего, что происходит и делается, обращал внимание на все, что с его точки зрения являлось прорывным. Например, такое направление, как химический мутаногенез — создание новых видов растений. В 1950-е годы Николай Николаевич пригласил в институт на должность заведующего лабораторией, которая очень быстро стала отделом, Иосифа Абрамовича Рапопорта. Он был фигурой мирового класса, основоположником теории химического мутаногенеза. Под его руководством было выведено множество новых сортов. Во время войны его трижды представляли к званию Героя Советского Союза и трижды не давали, вычеркивали из окончательного списка. Рапопорт единственный подполковник, который награжден орденом Суворова, а это генеральский орден, орден командующих. После дела генетиков в 1948 году Иосиф Абрамович оказался в глубокой опале. Когда ситуация стала посвободнее, Семенов пригласил его — конечно, он мыслил и как политик, понимал, когда еще нельзя брать человека, а когда уже можно. Например, зная о работах Трофима Денисовича Лысенко, он длительное время его не критиковал. Но когда понял, что можно, он одним из первых выступил с разгромом его теории на заседании президиума Академии наук СССР.

Где-то в начале 1960-х, когда страна стала заниматься не только электрификацией, но и химизацией, Семенов почувствовал, что в полимерах есть что-то для изучения именно с точки зрения химической физики. В то время его ученик Николай Сергеевич Ениколопов только что защитил докторскую диссертацию по закономерностям газофазной кинетики. Семенов предложил ему заняться полимерами, поскольку «там должны быть радикальные реакции». Была организована специальная Лаборатория полимеров. Потом это стало Лабораторией полимеров и композиционных материалов, а затем — отделом, который существует и сейчас. Его возглавляет академик Александр Александрович Берлин, научный руководитель ФИЦ ХФ РАН (сейчас мы так называемся).

Через пару лет Семенов увлекся другим направлением. Он пригласил к себе еще одного любимого ученика, в будущем академика, в то время доктора химических наук, Александра Евгеньевича Шилова. Николай Николаевич поделился с ним наблюдением, что растения каким-то образом фиксируют атмосферный азот, значит, это в принципе возможно. А азот очень инертен в химических реакциях — для того, чтобы провести химическую реакцию с молекулярным азотом, нужно приложить большие усилия. Но растения-то при нормальной температуре и нормальном атмосферном давлении это как-то делают! Поручил Шилову разобраться.

За пару лет особых результатов не было видно. И вдруг появляется статья конкурентов из Института элементоорганических соединений (ИНЭОС РАН), Марка Ефимовича Вольпина и Владимира Борисовича Шура. И вот они электрохимически при комнатной температуре и при нормальном давлении смогли получить химические производные из атмосферного азота. Полный переворот! В мире, не только у нас. Это первая статья, в которой показано, как атмосферный азот можно было при нормальных условиях трансформировать в химическое соединение, способное дальше вступать в различные химические реакции. Николай Николаевич серьезно поговорил с Шиловым. Дело в том, что объяснить механизм этой конверсии Вольпин в то время не смог. Шилов был талантливейший человек, по образованию химик-органик. Он у Семенова в аспирантуре стал заниматься газофазной кинетикой и сделал два настоящих открытия в этой области. И вдруг — чистая химия, которая к этому не имеет отношения. За полгода он дал объяснение тому, что наблюдали Вольпин и Шур. Была создана группа, они нашли новые реакции. Но все-таки он был вторым.

Еще одно направление, фундаментальное и одновременно обращенное в будущее, относится к энергетике. В конце 1960-х годов, Николай Николаевич очень заинтересовался преобразованием солнечной энергии. В начале 1970-х в журнале «Наука и жизнь» появляется большая статья Семенова «Об энергетике будущего». Почему популярный журнал? Потому что научные журналы эту статью не приняли. Даже у Семенова! Сказали, что это все фантастика. И вот он опять вызывает Александра Евгеньевича Шилова и поручает этой темой заняться. Шилов тут же организует группу, которая занимается фотопреобразованием световой энергии и фотокатализом. Очень талантливые, хорошие, яркие ребята, почти все с Физтеха и с химфака МГУ. В это время у Шилова появляется научный конкурент в этой области, Кирилл Ильич Замараев, который уехал в Новосибирск и первым делом организовал там группу, а впоследствии — Лабораторию химического преобразования солнечной энергии. Ее возглавил Валентин Николаевич Пармон, ныне академик. И вот начинается конкуренция Новосибирска и Москвы, где-то одни обгоняли, где-то другие, шли то параллельно, то по разным направлениям. Замараев и Шилов очень хорошо знали друг друга и были в дружеских отношениях. Поэтому, когда нужно было уже написать общую серьезную статью о развитии химического преобразования солнечной энергии, было принято решение написать ее вдвоем, чтобы не было спора о приоритетах. Так они и сделали.

Изучением преобразования солнечной энергии в те годы занимались локально — где-то одним аспектом, где-то другим. Существовали разные лаборатории: в одной изучали полупроводники, в другой — термопреобразование солнечной энергии, где-то занимались химией, где-то — биологией… У Семенова возникла мысль организовать некий общий центр для координации работ, и он в 1977 году инициировал создание при президиуме Академии наук Научного совета по изысканию новых путей использования солнечной энергии. Естественно, председателем стал он сам. Всего было пять секций, в каждой свой председатель секции, свои ученые-секретари. Но Семенову был нужен главный ученый секретарь этого Совета. Им был назначен я. Девять с половиной лет тесного общения с Николаем Николаевичем начались именно в тот момент, когда было собрано первое двухдневное совещание по солнечной энергетике. После смерти Семенова Совет существовал еще около пяти лет. Я его вел вместе с руководителями секций, двое из которых, Жорес Иванович Алферов и Кирилл Ильич Замараев, были одновременно и его вице-президентами, но оба они отказались стать председателями Совета. В это время у них уже были свои активно работающие Советы.

Мы работали совместно с Государственным комитетом СССР по науке и технике, там был Совет ГКНТ по возобновляемым источникам энергии. Мы вместе написали два пятилетних плана по возобновляемым источникам энергии. Внедрялось это по-разному. В первую очередь, так называемое прямое фотопреобразование на полупроводниках — это космические и наземные станции, в том числе большие. Но есть еще и термопреобразование — это панели, через них гонится тот или иной жидкий агент, и можно повышать и понижать температуру в зданиях.

Территория института мало изменилась. Но вот возникло длинное стеклянное здание в один этаж, его раньше не было. Там кто-то что-то снимает — я не вникал. Если идти из корпуса по липовой аллее, оно будет с левой стороны. Появился новый корпус и Институт биохимической физики РАН. А еще у главного корпуса нашего института был купол, который обрушился при пожаре в 2013 году. До сих пор денег на восстановление не нашли, несмотря на то что это памятник архитектуры и садово-паркового искусства федерального масштаба.

При Семенове на территории строилось много зданий, в том числе жилые — для сотрудников института. Николай Николаевич все это «пробивал» через Моссовет. Сначала жили все тесно, несколько семей в одной квартире — обычные коммуналки. В баню ходили неподалеку, до нынешней площади Гагарина, где сейчас МЦК. Тут ведь Москва уже кончалась, за железной дорогой. Все, что мы видим по Ленинскому проспекту, это послевоенные постройки. В конце 1940-х годов построили трехэтажный дом с колоннами, там поселились сотрудники-химфизики. В нем жили и Юлий Борисович Харитон, и Яков Борисович Зельдович, и Кирилл Иванович Щелкин, одно время — Владислав Владиславович Воеводский, Николай Маркович Эмануэль, академик-секретарь нашего отделения АН СССР, Александр Соломонович Компанеец и целый ряд других сотрудников института. В общем, там жили «мэтры».

Дети академиков обычно играли вокруг клумбы. Она была любимым детищем Семенова. Садовники сажали на ней только розы. Он обожал проходить мимо, любоваться, нюхать. Однажды заметил из окна, что какой-то аспирант сломал розы для своей девушки, распорядился выяснить, кто это. На следующий день тот был уволен. А спорить с Семеновым в таких вопросах было сложно. Он запросто готов был признать неправоту в науке, но вот в подобных вещах — нет. При нем на территории еще сделали оранжерею с роскошными цветами.

В здании бывшей усадьбы жил только Николай Николаевич. У него было что-то вроде флигеля. В середине здания института-дворца был купол, а с боков — по башенке. В одной из этих башен была квартира Николая Николаевича. На первом этаже — кухня, охрана, на втором этаже был проход через одну комнату, маленькую как бы шлюзовую камеру, прямо в кабинет Николая Николаевича. Он жил в этой квартире с женой и двумя детьми (заселялись в 1944-м, то есть дети уже становились студентами).

Институт отмечал все праздники, дни рождения своих выдающихся ученых. И для этого сочиняли капустники. Сценарии писал Виталий Иосифович Гольданский, также великолепно сочинял Владислав Владиславович Воеводский, очень много писал Лев Александрович Блюменфельд. Все — только в стихах, а дальше распределяли роли и разыгрывали. Кто-то играет Семенова, кто-то Зельдовича, кто-то Харитона и так далее. Хохот стоял! Ну и праздновали: лабораторный спирт был и для работы, и для праздников.

Все юбилеи Семенова и его награждения отмечались институтом. Он обязательно присутствовал, смотрел, смеялся от души над тем, как его представляют. Юмор был зубодробительный иногда. С нужным уровнем почтения, но не без подковырок.

Семенов очень много работал дома, а когда ему нужно было отключиться, он играл в подкидного дурака. С кухаркой, охранником или еще с кем-нибудь. Только в классического подкидного дурака и, как правило, вчетвером. Играл он профессионально, практически никогда не проигрывал.

Николай Николаевич Семенов умер в 1986 году. Вскоре начались тяжелые годы, и последующие директора тогда занимались прежде всего выживанием — своим и своих лабораторий. Целенаправленно работы в институте тогда велись только по закрытым тематикам и инициативным проектам сотрудников.

Что касается меня, я работал в разных направлениях. По мнению академика Анатолия Леонидовича Бучаченко, хороший ученый должен не реже, чем раз в восемь или десять лет менять область своих исследований. И результатом каждого периода должна быть монография, какое-то хорошее внедрение. А если нет, то тогда либо ученый не тянет сам по уровню поставленных задач, либо он задачи неправильно поставил и этим заниматься уже не должен. Нужно менять направление и не бояться. У меня, как я потом посмотрел, так и получалось — примерно раз в десять лет я менял направление своих исследований. Что-то, конечно, продолжал, «хвосты» тянулись: полимерами, например, я занимался около 20 лет, не меньше, потом перестал.