Ольга Комарова и Людмила Кузенкова

Я родилась в 1958 году, и вся моя профессиональная деятельность неразрывно связана с нашим центром.

В юности я жила на Таганке. Рядом был Плехановский институт, и все вокруг советовали: «Иди на бухгалтера — там конкурса нет». Но я твердо решила, что буду только врачом. Моя мама всегда мечтала, чтобы я стала доктором. Правда, она представляла меня обычным участковым врачом, которого все уважают. Думаю, она была бы очень горда, узнав, что я стала заслуженным врачом России.

Мой путь здесь начался в 1982 году, когда я, будучи студенткой шестого курса Второго Московского государственного медицинского института, пришла сюда в качестве субординатора. В то время это была обычная практика: на шестом курсе мы еще не имели диплома врача, но уже работали в клиниках как помощники, участвовали в семинарах и практических занятиях под присмотром опытных сотрудников. Благодаря субординатуре мы приобретали важные практические навыки и после шестого курса сдавали госэкзамены. Затем можно было претендовать либо на ординатуру, либо на интернатуру. В интернатуре учеба длилась один год, это была общая подготовка, а в ординатуре — два года, там готовили более узкоспециализированные кадры. Ординатура тоже была разной: городская и академическая. Ребята, которые шли в городскую, оставались работать в городских больницах (например, в Морозовской). У меня был красный диплом, поэтому я поступила в академическую ординатуру и хотела остаться здесь, в институте. Тогда он назывался Институтом педиатрии Академии медицинских наук СССР.

Помню, как мы выбирали, куда пойти — были разные варианты. Я пришла именно сюда, потому что здесь находилась кафедра педиатрии, которую возглавлял выдающийся человек — академик Митрофан Яковлевич Студеникин. Конкурс в медицину тогда был огромный: в одну больницу в качестве субординаторов брали всего 10–20 человек, а на курсе училось около 300. В 1985 году я окончила ординатуру, а с 1986-го начала работать здесь уже как основной сотрудник. Меня распределили в отделение психоневрологии. Распределение проводил директор: Митрофан Яковлевич общался с молодым врачом и решал, в каком отделении тот будет работать.

Мы были союзным институтом, и у нас учились люди из разных республик: Узбекистана, Таджикистана, Украины, Молдовы, Грузии, Армении. Часто приезжали студенты, ординаторы и аспиранты из Сирии и Ливана. Они учились здесь и писали свои диссертации. Мы были единым «советским народом», и никаких национальных конфликтов не существовало. Помимо коллег, к нам приезжали пациенты со всего Советского Союза. Особенно запомнился поток детей из Беларуси и Украины после аварии в Чернобыле — мы принимали их всех.

А потом наступили 1990-е годы — тяжелое и печальное время. Все рушилось, многие мои коллеги ушли из медицины — кто-то занялся торговлей, кто-то уехал за границу. Меня же ничто не могло сдвинуть с места. У меня был маленький ребенок, было трудно, но мысли оставить медицину даже не возникало. В 1991-м я защитила кандидатскую диссертацию и стала кандидатом медицинских наук. Конечно, наши исследования тогда отличались от работ современных аспирантов. Мы все делали сами: и лабораторные исследования, и расчеты. Мои работы — и кандидатская, и позже докторская — были посвящены гидроцефалии. В то время у нас в центре не было ни КТ, ни МРТ. Чтобы обследовать ребенка, я брала такси, сажала туда маму с малышом и везла их на Каширку — в Центр психического здоровья, где был единственный томограф. Моя диссертация стала одной из первых, основанных на данных компьютерной томографии мозга. С конца 1990-х ситуация начала улучшаться: восстанавливалась научная и материальная база, появилось много современного оборудования, новых методов исследования заболеваний и лекарств. Сегодня у нас очень высокий уровень медицины и хорошие условия для пациентов.

Интересно сложилась моя специализация. В начале карьеры я попала в отделение психоневрологии на пятом этаже старого корпуса. И с первых же дней у меня появилось огромное желание там остаться. Сразу стало ясно: здесь работают потрясающие специалисты, а медицинскую помощь оказывают на высоком, почти недостижимом уровне. Я была совсем молодой девушкой и считала профессоров невероятными. Я думала, что никогда не достигну их уровня. Отделение 1980-х годов запомнилось запахом детской смеси — там разрабатывали специальное питание для детей с метаболическими нарушениями. Это был настоящий научный институт. Рядом находилась знаменитая «лаборатория мозга», где когда-то проводили фундаментальные опыты даже на баранах и крысах.

В те годы детская неврология казалась безнадежной наукой. Когда я пришла сюда работать, человеческий ген еще не был расшифрован. Мы понимали, что болезни наших пациентов связаны с генетикой, но не могли это доказать. Видели тяжелейшие формы ДЦП, эпилепсии, наследственные заболевания и могли лишь облегчить страдания, но излечить — никогда. Помню детей с огромными головами при гидроцефалии — тогда это казалось рутиной. Однако за последние 5–7 лет произошел невероятный прогресс, почти космический прыжок! Появилась генная терапия. Теперь, благодаря расширенному неонатальному скринингу и фонду «Круг добра», мы можем выявлять болезни до появления симптомов. Лечим детей со спинальной мышечной атрофией препаратами стоимостью в миллионы долларов — и они растут здоровыми! Это вызывает у меня невероятную гордость за нашу страну.

В нашем институте всегда были особые традиции и люди. Я до сих пор с восторгом вспоминаю своих учителей — профессора Лебедева, Ольгу Ивановну Маслову. Ольга Ивановна была для нас «женщиной-феей»: безупречно одетая, с ароматом французских духов, она шла по коридору, а мы смотрели на нее, открыв рот. А Владимир Кириллович Таточенко? Он был настоящим «демократом»: каждое утро собирал врачей и ординаторов за длинным столом, мы пили чай и часами слушали его рассказы.

Мы умели не только работать, но и дружить. Раньше у нас проходили знаменитые «веники» — театрализованные капустники с песнями под гитару и сценками на злободневные темы. Сейчас эта традиция воплощается в формате новогодних фильмов, которые мы снимаем, используя современные технологии.

Даже те, кто уходит из нашего центра, остаются его частью. У нас есть общий чат «НИИ педиатрии», где сотни людей со всей страны и мира помогают друг другу в беде. Мы сохраняем особый академический стиль общения, свойственный людям с хорошим образованием и внутренними ценностями. Я счастлива, что когда-то пришла именно сюда и осталась верна своей профессии.

Моя семья живет в Гагаринском районе с 1960-х годов. До этого мама с семьей обитала в коммуналке на Покровском бульваре, а папа — на Фрунзенской: его дом стоял там, где позже возвели Дворец Молодежи. Родители получили квартиру на Университетском проспекте.

Моя мама, Ирина Владимировна, которой сейчас уже 89 лет, проработала в Институте геохимии и аналитической химии имени В. И. Вернадского на улице Косыгина больше 50 лет. Она пришла туда в аспирантуру и осталась на всю жизнь, причем все эти годы любила ходить на работу пешком. Папа, Виктор Васильевич, занимался автоматизацией химических процессов и трудился в районе метро «Ботанический сад».

Мама рассказывала, что когда они только переехали, вокруг еще были деревни, и люди ходили к местным жителям за молоком. Я этого уже не застала — в моем детстве здесь стояли современные кирпичные дома, но в лесопарке у Воробьевых гор по расположению старых деревьев до сих пор можно угадать места, где когда-то была деревня.

Из детства особенно ярко запомнился салют на Воробьевых горах. Оттуда открывался прекрасный вид на реку, Лужники, Новодевичий монастырь и центр города. Еще врезалась в память зелень района: здесь всегда было много цветущих яблонь, сирени, жасмина. У меня с детства сохранилось ощущение бережного отношения и внимания ко всем деревьям вокруг. Я очень жду весну, чтобы пройтись по улицам и увидеть наш цветущий район.

Мы жили в большом восьмиэтажном кирпичном доме 1960 года постройки. Он строился и заселялся постепенно, подъезд за подъездом. Когда в первые подъезды уже въезжали жильцы, последние еще достраивались. В детстве было принято гулять во дворе, у нас был хороший просторный двор с «паутинкой», мы играли в классики и резиночку, а зимой заливали каток.

В то время транспорт сюда почти не ходил — был только один 119-й автобус, а метро далековато. В нашем доме в основном жили представители технической интеллигенции, сотрудники МГУ и различных научных институтов. Были и жители центра Москвы, которых расселили из коммуналок. Моя бабушка, привыкшая к жизни в центре, где все было под рукой, поначалу очень тосковала по Покровскому бульвару. Для нее переезд на окраину был сродни сегодняшней поездке в Новую Москву. Но район оказался невероятно уютным и зеленым.

Родители не отпускали меня гулять далеко от дома, а когда я с друзьями играла во дворе, бабушка периодически выглядывала из окна, проверяя, все ли у нас хорошо. Потом, когда стали постарше, начали убегать в другие места. Особенно любили лесопарк на Воробьевых горах, между собой мы назвали его «деревней». Конечно, посещали и другие места в районе. Запомнились кинотеатр «Прогресс» с французскими комедиями, елки в Цирке на проспекте Вернадского и театр имени Наталии Сац. В моем детстве это был новый, удивительный и очень необычный театр. Уже от входа начиналось какое-то действие: детей встречали клоуны и скоморохи, была музыкальная комната-шкатулка с палехской росписью. Поход в этот театр всегда становился настоящим праздником.

Я училась в английской спецшколе № 77, которая находилась прямо за нашим домом. До сих пор помню свой первый день: огромный букет белых астр и мою первую учительницу, Алису Ивановну Яшину. Она была удивительной женщиной: статной, высокой, очень красивой, строгой, но невероятно доброй. Именно она научила меня, левшу, писать правой рукой. В первый же день предложила попробовать взять ручку в правую руку — и у меня получилось. С тех пор я пишу правой, но все тонкие манипуляции, включая медицинские (например, уколы), делаю левой рукой — природа все равно берет свое.

Наша школа была с углубленным изучением английского, поэтому учились в ней не только ребята из района, но и со всей Москвы. Почти каждый год к нам приходили иностранцы — дети из Болгарии, Югославии или Венгрии, чьи родители работали в посольстве неподалеку. Они учились у нас год-два и привносили частицу своей культуры. Например, в балканских странах есть традиция 1 марта надевать «мартинки» — украшения с бантиком красного и белого цвета. Так они встречают весну. И каждое 1 марта одноклассники из Болгарии приходили с этими «мартинками» и дарили их нам. Мы носили их весь март — как будто, приглашали весну. Учителя тоже запомнились. У нас был прекрасный учитель истории, к сожалению, не помню его имени. Тогда, в детстве, он казался мне очень взрослым, а сейчас я понимаю, что он только окончил исторический факультет МГУ и пришел работать в школу. Он увлекательно и нестандартно рассказывал, мы обожали его уроки. Еще была замечательная учительница английского, Мария Александровна, молодая, но очень талантливая. Иногда она приносила нам песни Beatles: мы слушали, разбирали слова, обсуждали грамматику. Еще мы читали английскую литературу, например, Шекспира в оригинале. Ее нестандартные подходы нам очень нравились. До сих пор мы общаемся с некоторыми одноклассниками и нашей первой учительницей, навещаем ее, устраиваем совместные праздники. Здорово, что это тепло сохранилось.

Школа дала мне прекрасную базу английского языка, который мы изучали со второго класса. Тогда же, во втором классе, я написала в сочинении, что учу язык, чтобы, когда вырасту, поехать в Африку и лечить там детей. Удивительно, но в каком-то смысле это сбылось: сейчас я много работаю со Всемирной организацией здравоохранения и общаюсь с коллегами со всего мира именно на английском.

Детским врачом я решила стать в шесть лет. И подготовка к медицине у меня была очень осознанной: с 13 лет я посещала кружок «Юный медик» во Дворце пионеров. Нас там учили по-настоящему: мы бинтовали друг друга, накладывали лангетки, оказывали первую помощь и даже препарировали лягушек. Помню, как принесла одну такую препарированную лягушку домой, чтобы показать свой «научный успех», и все домашние от меня просто в ужасе отпрыгивали. Нас водили в анатомический театр, читали серьезные лекции — было полное погружение в профессию.

После школы я поступила во Второй медицинский институт имени Н. И. Пирогова. В то время это было единственное место в Москве с педиатрическим факультетом, а я с детства знала: хочу лечить только детей.

На шестом курсе я поняла, что плохо делаю уколы. Решила набраться практического опыта и пошла работать медсестрой во «взрослую» 64-ю больницу на улице Вавилова. Специально выбрала взрослых пациентов, потому что ужасно боялась учиться на детях. Мне было важно научиться безупречно делать уколы и ставить капельницы так, чтобы руки не дрожали. Рада, что за последние 30 лет у студентов мединститутов появились тренажеры — теперь они могут отрабатывать медицинские манипуляции еще во время учебы.

После окончания института я решила идти в ординатуру и, конечно, обязательно по педиатрии! Несмотря на тяжелые 1990-е годы, вариант сразу пойти работать я не рассматривала: мне всегда хотелось серьезной работы — помогать тяжелым пациентам, совершать научные открытия. Знакомые смеялись: «Все пойдут туда, где можно заработать, а Оля пойдет туда, где нужно преодолевать трудности».

Институт педиатрии (теперь это Национальный медицинский исследовательский центр здоровья детей) привлекал меня с детства. Когда мы проезжали мимо него на автобусе, он казался мне настоящим сказочным замком, где работают небожители. Я хотела работать именно здесь, да и мама всегда мне говорила, как важно заниматься наукой. В 1995 году моя мечта сбылась — я поступила сюда в ординатуру. Экзамен принимал сам директор, академик Митрофан Яковлевич Студеникин. Это было одно из самых суровых испытаний в моей жизни: он спросил у меня буквально все по педиатрии, задавал самые заковыристые вопросы, но я выдержала.

Когда я пришла в Институт педиатрии, мне было страшно, но при этом хотелось скорее научиться по-настоящему помогать детям. В каждом отделении с нами, молодежью, всегда были наставники: они помогали разобраться в клинической ситуации и учили принимать решения. Эта традиция жива и сегодня, ведь у ординаторов на первых порах не хватает опыта для самостоятельных решений. За два года ординатуры у нас была возможность поработать во всех отделениях, примерно по два месяца в каждом. Ты общаешься с пациентами, узнаешь особенности разных направлений, изучаешь болезни, понимаешь, что тебе ближе, но конечно, не один, а с наставником. Привыкаешь, что рядом всегда есть надежное плечо, и потом, когда становишься самостоятельным врачом, без него поначалу непривычно и сложно. Но в Институте существовала и продолжает существовать традиция поддержки старших товарищей: любой ординатор, аспирант или врач всегда может обратиться к более опытному коллеге или профессору за советом и помощью. Это, безусловно, очень ценно для нашей профессии.

Своего первого пациента я не забуду никогда. Это был крошечный мальчик, который родился недоношенным и весил всего 500 грамм. Он лежал в кювезе, такой хрупкий, что я буквально боялась к нему прикоснуться. Мой наставник мягко подталкивала: «Ну давайте, пробуйте», а у меня сердце уходило в пятки. Со временем страх прошел, меня научили всему.

В институте нас, ординаторов, считали членами коллектива и никогда не относились с пренебрежением. Конечно, нас иногда ругали, но теперь я понимаю, чувства наших опытных коллег, когда мы ошибались. Мы и сейчас с уважением относимся к нашим молодым коллегам и всегда готовы их поддержать.

После ординатуры я решила идти в аспирантуру. В институте было принято заниматься наукой, ведь защита диссертации и получение ученой степени — это подтверждение твоей квалификации и профессионального уровня. Кроме того, здесь были все условия для занятий наукой: лаборатории, наставники, отделения разной направленности. Я выбрала нефрологию — работу с тяжелыми пациентами с хроническими заболеваниями почек. Мне было интересно это направление и, конечно, в отделении, которым тогда руководила профессор Тамара Васильевна Сергеева, был прекрасный коллектив.

Наше отделение стало для меня вторым домом с удивительной атмосферой. С одной стороны, это тяжелейший труд: врачи могут прибежать в отделение среди ночи или в свой выходной, если пациенту стало хуже, и никто не считает это подвигом, это норма. С другой — у нас очень теплый, почти семейный коллектив. Мы всегда устраивали потрясающие костюмированные праздники, интеллектуальные игры на Новый год — это традиция, которая живет десятилетиями.

Самое трогательное в моей работе — это когда дети, которых ты лечила буквально с пеленок, вырастают у тебя на глазах. Наши пациенты с хроническими болезнями приезжают к нам годами, с рождения и до 18 лет. Бывает, видишь в коридоре высокого, красивого парня и не узнаешь его, пока не посмотришь на маму: «Ой, это же Ваня!» И это такое счастье — понимать, что он вырос, что все получилось. Многие мои бывшие пациенты уже сами стали родителями, они присылают мне фотографии со своих свадеб, делятся секретами, советуются. Центр всегда работал с пациентами со всей страны, и такие теплые слова прилетают из разных уголков.

За 30 лет, что я здесь работаю, многое изменилось. В постсоветское время все было куда скромнее, не было нового оборудования. Но постепенно ситуация стала улучшаться, и мы увидели, что может быть по-другому. Появились новые технологии, научные открытия, лекарства. Наука не стоит на месте, и постоянно нужно изучать последние исследования, быть в курсе открытий. Этому нас учили старшие коллеги, когда мы пришли сюда работать. И я стараюсь сохранять это отношение к профессии и передавать его молодым специалистам, отвечая за организацию их обучения у нас в центре.

Сейчас в центре работает много замечательных людей, среди них и те, с кем я начинала свой путь и те, кто учил меня азам профессии и отношению к ней. Ежегодно коллектив пополняется и молодыми врачами, в том числе нашими выпускниками ординатуры и аспирантуры. Мы бережно храним эту атмосферу: теплоту, поддержку, преемственность поколений.

Для меня быть врачом — это не просто работа, а та самая детская внутренняя потребность «спасать мир». Хотя это огромная ответственность и нагрузка, но я получаю колоссальное удовольствие, когда помогаю ребенку и его семье и вижу, как наши выпускники осознают, что выбрали правильный жизненный путь служения педиатрии.