Мария Гребенюк

Я всю жизнь прожила в доме на улице Дмитрия Ульянова, 4к2. Он принадлежит жилищно-строительному кооперативу «Работники Академии наук», то есть строился на деньги сотрудников Академии наук ими же самими. Сначала задумывалось сделать его по образу дома преподавателей МГУ, который на Ломоносовском, 14, с башенками, или как на Университетском, 5. Получилось немного иначе, с фасада нет балконов эркерами, но по задумке тут тоже должно было быть много украшений. Завершилось строительство в 1960 году, а в 1962-м наша семья уже заселилась. Моя прабабушка покупала эту квартиру за какие-то невероятные деньги, и мы выплачивали этот пай аж до 1986 года — больше 20 лет.

Моя прабабушка была профессором русского языка. Они с прадедушкой, Николаем Николаевичем Столовым — из Ульяновска. Прадед считался важным деятелем в городе, в местном музее есть даже отдельная секция про него. Николай Николаевич основал первую гимназию, куда брали всех детей, в том числе крестьянских. В 1930-е годы он попал под репрессии и был вынужден уехать из города. Прабабушка с двумя детьми перебралась в Подмосковье, до войны они жили в Салтыковке. В войну эвакуировались обратно в Ульяновск, а затем вернулись в Москву. Ну а прадедушка погиб на фронте.

Бабушка заведовала архивом Академии наук, они с сестрой устроились туда работать и были одними из первых, кто получил квартиру в этом доме, поскольку вложились в его строительство. Здесь до сих пор сохранилось крепкое сообщество людей, которые вместе работали, вместе жили, вместе строили дом. Когда в 1980-х мама приходила к папе в гости, двери не были заперты, соседи могли зайти за солью или еще чем-то. Если нужно чью-то собаку покормить или погулять, сходить в молочную кухню — все друг другу помогали.

Мама была в шоке. Она из Подмосковья, там все было по-другому. Окружение тут соответствующее было — что ни бабушка, то профессор. Например, какой-то великий генетик или еще кто-то, а для тебя, ребенка, это просто веселая, добрая бабуля, которая все время спрашивает: «Ну, Машенька, как дела? Когда замуж выйдешь?» Вот среди таких замечательных людей я и росла. Многих, к сожалению, уже нет в живых. Но кто-то еще остался, и некоторые даже помнят мою бабушку — могут мне что-то про нее рассказать, как пересекались по работе или по жизни.

Среди старожилов эта добрая атмосфера до сих пор сохранилась. Конечно, они жалуются на то, что многие уехали, или что дети профессоров не вполне достойны своих родителей. Но до сих пор иногда вижу, что кто-то может выгуливать соседских собак, если хозяин болеет. Сама тоже могу сходить за лекарством кому-нибудь, например. Когда мои дети были еще маленькими, я регулярно выставляла мусор за дверь, пока мы собираемся на прогулку — чтобы потом его захватить. Выходим, а мусора нет. Потом я выследила соседку, которая его забирала. Она просто решила, что раз у меня дети маленькие, я не могу выносить мусор, и решила помочь. Я, конечно, была ей очень благодарна за такой порыв души, но объяснила, что не стоит.

В 1990-е годы здесь жили многие олигархи. Некоторые из них сейчас в топе Forbes и уже здесь не живут. С одной стороны, тут была тусовка очень умных и действительно деловых людей, а с другой — машины взрывали, одного вообще прямо во дворе убили. Мы детьми бегали собирали гильзы. На фасаде дома до сих пор остались следы пуль — если кирпичи выбиты, там уже особо не закрасить, не зашпатлевать.

Пока родители были молодыми, было особенно весело — все ходили друг к другу в гости. Когда многие друзья разъехались по разным странам и стали изредка навещать нас, это тоже всегда было целое событие. В Новый год у нас собирались гости. Помню историю, когда один серьезный умный дядя немножко принял и пытался выйти в платяной шкаф, а родители были в другой комнате. Увидел дверь и хотел уйти, а может просто уборную искал. Мне было пять лет, и я пыталась ему объяснить, что это не выход, но он не верил. Я позвала родителей, они его из этого шкафа достали и проводили куда надо.

В то время развалились очень многие НИИ, ученые стали практически нищими, кто-то впал в депрессию. Мои родители были научными сотрудниками, и им чем только не пришлось тогда заниматься. Мама обеды готовила каким-то «новым русским», убиралась. Папу году в 1993 сократили из Института геодезии и картографии, он пошел преподавать. Но учителя получали зарплату, которой еле хватало на продукты. Кто-то шел на рынок продавать, кто-то занялся лотерейными билетами, кто-то стал страховым агентом — это тогда было модно. У нас на четвертом этаже жила женщина, которая работала в МГУ, она по специальности была почвоведом. Поскольку она знала английский, решила организовать группу детей, и у нас полкласса к ней ходило заниматься. А я занималась индивидуально с профессором английского языка, которая жила на Вавилова, 48. Она когда-то была прямо звездой в своей сфере, а в 1990-е уже на пенсии и в нищете. Поскольку она воспитывала внучку, моя мама периодически что-то доставала для нее из вещей. Один урок — за колготки, один урок — за мыло, и вот таким образом со мной занимались.

Еще тут до сих пор живет семья знаменитых пианистов — Владимир Мануилович Тропп и его жена Татьяна Абрамовна Зеликман. У них на пять комнат три рояля в квартире, если я не ошибаюсь. Отец, мать, сын — все пианисты. Сын, Владимир Владимирович Тропп, сейчас живет за границей, а родители до сих пор преподают в РАМ имени Гнесиных. С детства помню, как летом гуляешь во дворе и слышишь, как они с учениками занимаются или готовятся к концерту. Моя дочь уже окончила музыкальную школу, а раньше занималась музыкой у них дома — с женой Владимира Владимировича.

Во втором подъезде жил Альфред Шнитке, до самого его переезда в Германию в 1990 году. Моя тетя дружила с его сыном, и однажды на праздновании его дня рождения уронила торт прямо на рояль. После этого тетя была персоной нон грата в их доме.

У нас в квартирах очень высокая слышимость, потому что тонкие стены. Мама ставила к стене мебель и еще ковры вешала между, но все равно было слышно, как люди ругались или веселились с гостями. На самом деле эти дома намеренно строили так, чтобы у соседей была возможность друг на друга доносить. Поэтому стены между комнатами внутри квартиры капитальные, через них не слышно ничего, а в соседней квартире человек чихнет — мы услышим. Например, у нас по соседству жила бабушка, и я слышала, какой канал она смотрит по телевизору, хотя она не громко включала. Мы проложили шумоизоляцию, и только тогда стало тихо.

У папы был классный друг, Химик. Это было его прозвищем, потому что он увлекался химией, а так он Саша. Сейчас живет в США и когда приезжает, всегда к нам заходит в гости. А раньше жил в нашем доме на 11-м этаже. Поскольку его мама тоже была ученым, у нее были выходы на каких-то профессоров, и она нанимала их, чтобы занимались химией с сыном, раз у него такой интерес. Раньше достать реактивы не было проблемой, а он еще как-то умудрялся сам по учебникам вычислять, каким образом эти реактивы смешивать, чтобы получить взрывчатое вещество. Однажды у него что-то взорвалось и разбрызгалось по стенам комнаты на бумажные обои. Мама была на работе, он быстренько оттер, как смог. А потом к нему пришла репетитор по химии, раскрыла шторы. Комната все это время была занавешена, и реактив был спокоен. Но как только проник ультрафиолет, обои буквально вспыхнули и начали гореть. Хорошо еще, что рядом была учительница — она быстро спросила, что там произошло, что с чем он смешал. Тут же обратно задернули занавески, горящие обои какими-то тряпками позабивали и весь дальнейший урок химии они оттирали обои от малейших капелек вещества.

Когда я была маленькой, этот дядя Саша показывал мне бихромат аммония, который горит, как вулканчик, или магний, например — мы его тоже поджигали и кидали в трехлитровую банку с водой. Я носила эти реактивы показывать своим приятелям, с которыми мы по крыше бегали, играли в футбол. Мы прямо там и играли — просто поднимались по пожарной лестнице. В 2000-х уже крыши позакрывали, но в 1990-х все было открыто, можно было пойти пожечь там бихромат аммония, или свинец поплавить. Еще мы дюбели забивали в асфальт и начищали в ямки серу со спичек. Потом кидаешь сверху кирпич, и асфальт взрывается под этим дюбелем. Это мне все тот же товарищ Химик частично подсказывал, как можно веселиться, когда делать нечего. В общем, это опасно, когда умные люди вкладывают свои замечательные знания в не очень умные головы.

В детстве у меня была лучшая подружка, с которой мы во дворе под липами откапывали клад — так придумали, что он там зарыт. Разрыли палками какую-то невероятную яму. Родители узнали и, естественно, заставили нас ее зарыть, потому что она была близко к тропинке, по которой ходили люди. А еще мы шпионили — пока мамы гуляли и общались, мы бегали неподалеку, следили за ними и прятались. Однажды мы обнаружили надписи, оставленные мелом в каком-то закоулке под крышей: их сделала еще мама моей подружки, когда была школьницей, там было ее имя. Мы так обрадовались этому тогда.

Со многими друзьями детства мы до сих пор общаемся. Особенно у кого дети — стараемся поддерживать друг друга. Например, если я болела, а мне нужно было ребенка куда-то отвести, я без проблем находила няню у нас во дворе. Вернее, многим из нас как раз не нужна была никакая няня, потому что можно было попросить о помощи соседей. Еще, когда я была маленькая, у нас часто не было еды, и мама договаривалась, чтобы я ходила есть к другим мамам в гости. А потом, например, у нас появлялся мешок макарон, и мама звала других детей. Я могла остаться ночевать у друзей, или мы приглашали кого-то из детей, пока там родители свои проблемы решают. Сейчас я стараюсь поддерживать такие же взаимоотношения с другими мамами в своем окружении. Жить в подобном комьюнити не только удобно, сколько полезно для психики, поскольку у тебя есть ощущение защищенности.

У нас до недавнего времени был красный уголок. Это общее нежилое помещение, где мы собирались с соседями и чем-нибудь занимались. Родители организовывали кружки, мы вместе с детьми рисовали. Но потом это помещение отдали в аренду, чтобы приносило прибыль ЖСК РАН. У нас проводилось голосование, и многие проголосовали «за», чтобы часть счетов оплачивалось из прибыли от аренды.

Очень здорово, что с подругами детства мы уже встречаемся в новых ролях: не только между собой дружим, но и смотрим, как дружат наши дети. Кто-то из друзей уехал в другую страну, но я общаюсь с их мамами. Одна из них, например, помогала мне, когда сын был маленьким — в качестве няни.

На первом этаже дома 4к1 по улице Дмитрия Ульянова всегда был продуктовый магазин. Сейчас это «Магнолия», а в советское время тут находился гастроном. В 1989-м и в 1990-м полки в нем были пустые, ничего не было. Я помню эти выстроенные башни из банок с морской капустой. Потом здесь был первый районный супермаркет «Джамбо», по которому можно было с корзинкой пройти, положить туда все необходимое и на кассе потом оплатить. Это был шок, конечно. Мы детьми воспринимали это так, как будто можно с полки хватать что угодно и брать себе, а родители пытались объяснить нам, что так нельзя.

Те, кто считался в то время «новыми русскими», закупались там продуктами, можно было купить что-нибудь импортное. Что-то вроде магазина «Березка», который был на улице Ивана Бабушкина, там вообще покупали за валюту. В «Джамбо» — за рубли, но дорого. Мы туда ходили просто посмотреть, а за едой ездили на рынок в Теплый стан, потому что вариантов особо не было. Через дорогу от нашего дома сейчас находится «Пятерочка», а раньше был «Седьмой континент». В целом тут были продуктовые магазины, никак не соответствующие реальной экономической ситуации. Все-таки большинство людей, несмотря на престижность этого места, жили просто и скромно.

А еще в этом же доме 1/61, где сейчас маникюрный салон, был общественный туалет. Потом на его месте появился продуктовый магазин. И люди стали говорить: «Пойду в туалет за продуктами». Там как раз было все достаточно дешево на фоне этих крутых супермаркетов.

До девятого класса я училась в школе № 120, которую окончил мой папа. Родители изначально хотели отдать меня во французскую школу, но туда брали только с семи лет. А мне было только шесть, когда я собралась в первый класс, но я была готова к школе. Моя бабушка (мамина мама) была учителем математики, физики и астрономии. Программу первого класса я освоила, пока гостила у нее. В итоге я пошла в школу, куда принимали и в шесть лет, и вообще брали всех детей нашего района. Там было тяжеловато — старшие девчонки обзывались, булили даже. Я обзываться не умела и матом не ругалась, поэтому приходилось просто физически их одолевать, поскольку они были мелкие, а я большая.

Зато в девятом классе я пошла уже в ЛИТ. Сейчас все школы немножко сравняли по уровню, а тогда ЛИТ отличался от всех школ, там была совершенно другая коммуникация с учителями. Они были требовательны, но очень уважительно относились к учащимся, никто свысока не смотрел. Если ты реально стараешься, тебе помогали, оставались после уроков. Некоторые учителя вели кружки, мы там иногда до восьми вечера засиживались. Там, в отличие от обычной школы, как-то чувствовалось, что ты нужен. Конечно же, были и сложности, но всегда к ситуации подключался школьный психолог, Лариса Александровна Карташева. Мы с ней общаемся до сих пор.

Дворец пионеров на Воробьевых горах — важная часть моей жизни. Множество кружков, которые есть там сейчас, удивительным образом существовали и в 1990-е. После школы я бежала домой, быстро ела, брала с собой все что нужно для домашнего задания и шла в Дворец пионеров. В перерывах между кружками я делала школьные уроки, прямо в коридоре на коленке. Мы там торчали до вечера и вместе с преподавателем потом шли в сторону метро, он нас провожал. Мама считала, что мне нужно ходить и на бальные танцы, и на английский, и на информатику, потому что за этим будущее. А еще, кроме знания английского, я обязательно должна была ходить на верховую езду и кататься на горных лыжах. При этом у нас регулярно денег на еду не было. Но мама каким-то образом приобретала, или меняла на что-то горные лыжи, находила бюджетные секции. В конюшню я ездила заниматься на Юго-Западную. Вот такая своя программа была у мамы, она ее реализовывала всеми силами.

В институт я тоже поступила благодаря лицею, у них были договоренности о том, что результаты выпускных экзаменов принимаются как вступительные, нужно только пройти устное собеседование. На нем мне тоже задали пару логических задач, я их решила и поступила на Факультет информационных технологий в РГУ им. А. Н. Косыгина. Мне было там легко учиться, все свое студенчество я максимально веселилась. У меня была альтернативная компания друзей не из института, с которой мы ездили кататься на горных лыжах. Я сдавала досрочно сессии и таким образом продлевала себе каникулы.

На последнем курсе я устроилась в иностранную компанию, которая занималась тестированием программного обеспечения. По окончании вуза я получила специальность программиста. Думаю, что базовые навыки программирования я приобрела скорее в ЛИТе, чем в институте. Плюс — знание языка, которое мама с помощью этих местных профессоров в меня втиснула, у меня было идеальное произношение. В общем, через год я уже работала в Лондоне. Мне было интересно, каково жить за границей, но через год жизни в Великобритании захотелось обратно в свою среду, где рядом друзья детства и вот эти бабушки, которые меня знают с маленьких лет. Обоих детей я рожала в 25-м роддоме, и мою беременность вел тот же врач, который вел мамину беременность мной. Мои дети пошли в эту самую французскую школу, в которую я не смогла поступить.